Искусство: язык Бога. От античности до авангарда

Греки видели мир в целостности. Каждый был и математик, и поэт, и философ. И поэтому так прекрасно их дошедшее до нас искусство. Посмотрите на Нику Самофракийскую (II в. до н. э.) – это же просто чудо! Вот она летит, и думаешь: а нужна ли ей голова? Роден[11] как-то, глядя на торс античного юноши, сказал, что этот обрубок больше улыбается солнцу, чем любой имеющий голову, руки и ноги!

* * *

В одном из псалмов есть такое обращение к Богу: «что есть человек, что Ты помнишь его, и сын человеческий, что Ты посещаешь его? Не много Ты умалил его пред ангелами: славою и честью увенчал его; поставил его владыкою над делами рук Твоих; всё положил под ноги его»[12]. Это замечательный гимн человеку, который был воплощен в античном искусстве, не знавшем библейского Бога.

Вся жизнь греков была религиозно окрашена: помимо участия в обрядах, они, например, поэзию воспринимали как своего рода религиозную письменность. Особым типом религиозного служения были спортивные состязания и Олимпиады как высшее их выражение (наверное, сегодня, когда спорт ассоциируется со здоровьем и деньгами, нам трудно это себе представить). И мерой всех вещей был человек.

* * *

Но рано или поздно все приходит в упадок, и с конца IV века до н. э. начинается эллинистический период. В это время в Греции к власти пришел Александр Македонский, который был воспитан великим Аристотелем, однако это не помешало ему, захватив Персию и Египет, объявить себя богом. Закономерная история – демократия кончается тоталитаризмом: Александр превратил демократическую Грецию в рабовладельческую монархию, объединив эллинистическую и восточную культуры.

Эллинизм (с конца IV по I в. до н. э.) сделал громадный шаг вперед в науке, а в искусстве – нет, он не превратился в великий стиль, подобно классике. Но новое в эллинистическом искусстве очень заметно: появляется что-то официальное, придворное, а еще, интересная деталь, возникает интерес к жанровым сценам (на мой взгляд, это признак упадка, как у нас в поздних иконах – все дробится на отдельные истории). Яркий пример эллинистического искусства – Пергамский алтарь Зевса (II в. до н. э.). Он был поставлен в честь победы над галлами и украшен многофигурной композицией, изображающей битву богов и гигантов. Там уже нет ни гармонии, ни спокойствия, нет этого торжественного явления красоты человека. Фигуры Пергамского алтаря страстные, их терзают львы, собаки, все как будто дымится кровью. Стихийное начало взрывает гармоничный мир изнутри. Такой же пафос, эмоциональное напряжение, драматизм, динамика свойственны «Лаокоону» (50 г. до н. э.)[13]. Голова Лаокоона запрокинута, лицо искажено гримасой страдания. Гибель людей показана с натуралистической наглядностью. Скульптура свидетельствует о большом мастерстве художников, искусно владеющих пластикой. Но чрезмерность внешних эффектов уводит от глубины образов, превращая скульптуру в некий спектакль для зрителя. Тут вспоминается Еврипид: «Ничто так не радует богов, как вид человеческих страданий».

Глава 2

Средневековье: Бог отвечает человеку

Новый язык духа, или Почему икона невозможна без нас

Отец Александр Мень говорил, что все религии задавали Богу вопрос и только в христианстве был получен ответ. Поэтому христианство – это не религия, это просто ответ Бога людям: Он Сам спустился на землю и жил среди нас, и умер за нас. Этот факт невероятен, ни в одной религии не было ничего подобного. И люди Средневековья жили этим, ощущали Его присутствие. Христиане поняли, что Бог должен быть изображаем не так, как это делали античные греки. Потому что не тело главное для нас, христиан, а дух, а язык духа нужно было еще изобрести.

Художника Средневековья интересует не столько телесное совершенство, сколько внутренний нравственный мир героя. Это искусство заряжено великой энергией преображения человеческой плоти и всего космоса – и поэтому было возможно создавать гигантские художественные ансамбли, решать новые пластические задачи, находить оригинальные формы в живописи, архитектуре и скульптуре. Человек ощущал силу и величие Бога, красоту и грандиозность Вселенной, а себя видел песчинкой, подвластной различным силам – Божественным и дьявольским, и искал свой путь из мира дольнего в мир горний.

Это со всей очевидностью проявилось в иконописи. Язык иконы – это и есть уникальный язык духа, способный поведать о неизреченном, явить невидимое. Безусловно, этот язык создан с Божьей помощью и по Божьей воле.

* * *

Мне представляется, что есть несколько уровней постижения иконы. Первый – это знакомство с сюжетом: важно научиться узнавать Благовещение, Рождество, Преображение и т. д. Большинство, включая православных, этим ограничиваются. Второй уровень – это «как», то есть умение понимать язык иконы. Это уже требует некой подготовки, нужно знать многое, чтобы понять, как это написано. Третий уровень – что лично тебе говорит эта икона. И четвертый, самый высший уровень – это когда ты уже ни о чем не думаешь, ничего не видишь, даже эту икону, она исчезает перед тобой, а ты уже стоишь перед Богом. Это требует духовных усилий, навыка, и это не каждому дается.

Древнейшее из дошедших до нас иконописных изображений Христа – энкаустическая икона середины VI века из монастыря святой Екатерины на Синае. Синайского Пантократора (т. е. Вседержителя) иногда называют первым портретом Христа, потому что это, конечно, уже икона, но и портретные черты в ней очевидны.

А вот древнерусская икона XII века «Спас Нерукотворный» (из Новгорода) уже совсем другая. Голова Христа окружена крещатым нимбом (обязательная деталь иконографии Спасителя), лицо суровое, глаза не смотрят на нас, но при этом мы чувствуем себя в поле зрения Христа. На лбу – такая как бы челка, несколько волосков. Многие иконописцы и искусствоведы полагают, что это не челка, а следы крови от тернового венца. На Туринской плащанице[14], к которой восходит иконография «Нерукотворного образа», видно, что лицо Христа было залито кровью из-за тернового венца с острыми колючками, которые впивались Ему в голову. Эти кровавые потоки со временем трансформировались в иконографии в такие коротенькие волоски, как будто иконописцы забыли, что это такое было. Волосы Спасителя пронизаны золотыми полосочками. Это так называемый ассист[15] – отблески Фаворского света. Как написано в Евангелии[16], когда Христос преобразился на горе Фавор, от Него исходило яркое сияние, и апостолы могли видеть этот свет своими глазами, созерцать «нетварный» свет «тварными очами». На этом основана целая система мистической молитвенной практики, которая называется исихазм[17]. И эти «золотые полосочки» в волосах Спасителя – напоминание о том нетварном Свете.

А вот «Спас» из Звенигородского чина – икона, написанная на рубеже XIV–XV веков. Как считает большинство исследователей, автором этой иконы мог быть Андрей Рублев[18]. В любом случае тот, кто ее написал, – гений. На иконе много утрат, но лик не мог не сохраниться, настолько он свят. Здесь черты лица некрупные, глаза небольшие, но вместе с тем они полны такой любви, такого проникновения в вашу душу, что просто невозможно от этой иконы отойти.

Когда я еще училась, я часто ходила в Третьяковку и всегда заходила в зал икон, где просто долго стояла перед этим Спасом. Я еще не думала о Боге, но уйти из Третьяковки без того, чтобы не посмотреть на Него, было невозможно. Однажды я попробовала сделать наоборот: я сначала пришла к этому Спасу, а потом пошла по залам. Но после Него смотреть уже ни на что не хотелось!

Один протестантский епископ, с которым я дружу, все время высказывал упреки, что мы, православные, поклоняемся «идолам», «доскам». Однажды я повела его в Третьяковку. И вот мы подходим к Спасу Звенигородскому. Он остановился и долго стоял, а потом сказал: «Я все понял, меня пробило». Он духовно очень одаренный человек, ему достаточно было один раз постоять перед этой иконой – и больше он не говорил о том, что православные «поклоняются идолам».

* * *

В древнерусской иконографии есть иконы, которые по своему содержанию глубже любого богословского трактата. Древние мастера стремились найти язык, способный передать эту невыразимость, приблизить человека к тайне, которая есть Сам Бог. Такова «Троица» Рублева, самая известная из русских икон. Однажды отец Павел Флоренский сказал: «Если есть „Троица“ Рублева, значит, есть Бог».

На иконе изображены три Ангела, и мы прозреваем, что это Предвечный Совет Бога Отца, Бога Сына и Бога Святого Духа. В центре Ангел в одеянии Иисуса Христа. Тут придется сделать отступление о цвете одежд на иконах: Иисус Христос и Богородица всегда изображаются в красно-синих одеждах, только у Нее синее нижнее одеяние, а плат поверх – вишневый, красный, а у Спасителя наоборот – хитон красный, а плащ – гиматий – синий. Почему? Во-первых, у Христа это означает две природы – земную и небесную, человеческую и Божественную: красная – это человеческая, синяя – небесная. А у Нее – обратное: эти два цвета означают материнство и девство. Материнство – это Ее красное верхнее покрывало. А синий – это Ее девство, которое Она сохранила, став Матерью Спасителя. Они как бы зеркальны друг другу: Она – земная женщина, которая сказала Богу «да», и таким образом через Нее Господь мог принять человеческое тело. И это подчеркивается цветом одежд.

Еще в одеждах этих же цветов может изображаться только одно существо – архангел Михаил. Мы не знаем почему, но помним, что имя «Михаил» переводится с древнееврейского «Кто как Бог».

Но вернемся к «Троице». Слева от нас – Бог Отец, справа – Дух Святой. Над каждым из Ангелов есть свой символ. Слева – здание: это, по сюжету, палаты Авраама, но символически еще это и домостроительство Церкви, которое принадлежит, конечно, Богу Отцу. Над центральной фигурой зеленое дерево – это дуб Мамврийский, под которым происходила встреча Авраама и ангелов, но символически – это вечнозеленое дерево жизни, указывающее на вечную жизнь во Христе. И над правой фигурой гора – это Святой Дух, который возносится ввысь.

Как же многозначен язык этой иконы! Две боковые фигуры посажены так, что их колени образуют чашу. И есть чаша, которая стоит на столе, – в ней голова тельца, которого Авраам велел заколоть и приготовить для странников. Но эта малая чаша оказывается на фоне большой, светлой. В чаше помещен жертвенный Агнец, то есть Христос, который принес Себя во спасение людей и претворил Свое Тело в хлеб и Кровь Свою в вино. На переднем плане, на боковой стороне стола – небольшой прямоугольник, его иногда принимают за одно из отверстий, с помощью которых переносили стол. На самом деле это мощевик, который превращает обычный стол в престол. В любой церкви в каждом престоле есть такое углубление, куда кладутся мощи святого, без этого на престоле нельзя служить. Здесь мощевик пуст, потому что Жертва еще не принесена.

* * *

У нас было три великих иконописца, имена которых мы знаем и которыми можем гордиться: Феофан Грек, Андрей Рублев и Дионисий.

Одна из потрясающих икон Дионисия – икона Божией Матери Смоленская Одигитрия, написанная в 1482 году. Смоленская икона почиталась на Руси с древнейших времен, считается, что она принесена на Русь из Византии в XI веке. А мою любимую икону Божией Матери – Донскую – написал, как считается, Феофан Грек.

Она полна любви, ласки, радости, в ней нет скорби, как, например, в знаменитой Владимирской. На Владимирской Младенец и Мать нежно обнимают друг друга, но Богородица при этом трагична, ее глаза устремлены на зрителя с вопрошанием и скорбью. Донская Феофана Грека – очень нежная, юная Мать прекрасна, у нее легкий румянец, Она и Младенец ласково прикасаются друг к другу. Здесь важны все детали: вот кайма на Ее платье и на рукаве – это символ Ее страданий. Бахрома, которая свисает, – это как будто Ее слезы. На голове и на плечах у Нее звезды – это символ Ее непорочности: непорочно зачала, непорочно родила и непорочно умерла. Когда на нее долго смотришь, то видишь, какой здесь необыкновенный силуэт: напоминает силуэт сердца, только перевернутого. И еще кажется, если долго смотреть, что золоченая рубашечка Младенца начинает пульсировать, потому что светлая ее часть впереди, а темная сзади, как будто пульсирующее сердце.

Феофан Грек прибыл на Русь из Византии в то время, когда здесь было полное разорение: из-за набегов Орды и княжеских усобиц страна лежала в руинах. А к этому моменту Феофан был уже известным иконописцем и мог выбирать, куда ехать: в Италию, например, или в какие-то другие страны – везде бы такого художника приняли с радостью. Но Феофан почему-то выбрал именно нашу землю; может быть, ему Бог сказал: «Иди туда и неси любовь». И он понял, что Русь нуждается в особой нежности и любви, поэтому все его иконы светятся любовью, они просто источают ласку.

Донская икона – выносная, двусторонняя, обычно она во время крестного хода обносилась вокруг храма. На обороте изображено «Успение Божией Матери» – тоже удивительный образ. Вот на ложе – Богородица, с двух сторон апостолы, которые все Ее очень любили. А за ними стоит Христос в золотом облачении, в сиянии славы. Он спустился с Неба и держит в руках запеленутого младенца. Этот младенец – душа Богоматери. И мы понимаем, что смерти нет. Она родилась в новую жизнь. Оказывается, это потрясающее свидетельство возможно выразить языком изобразительного искусства, не прибегая ни к каким текстам! Фигуру Христа продолжает горящая свеча, которая стоит перед ложем Богоматери. Это вертикаль, устремление в Небо, и над головой Спасителя – красный шестикрылый серафим, а у свечи – красное пламя. И эту вертикаль пересекает горизонталь Ее тела, в основе всей композиции – крест. А вокруг Христа темно-синий, почти черный овал. Это мандорла (от греческого слова «мин-даль») – сияние Божественной славы. Вы вполне законно можете спросить: если это сияние, то почему оно не яркое, белое или золотое, а почти черное? Почему? Это гениальная догадка художника: сияние Христа было настолько ослепительным, что человек, увидевший нетварный свет, погружался в темноту. Иконописец изобразил эту мглу после ослепления.

* * *

В иконописи можно увидеть одно гениальное изобретение, которое, мне кажется, люди сами не могли придумать, оно – от Бога. Речь об обратной перспективе. Что такое перспектива прямая? Это когда все параллельные линии на картине сходятся в одной точке, лежащей на линии горизонта.

Обратная перспектива устроена совершенно по-другому. Там все линии сходятся в точке, которая находится перед изображением. Там взгляд как будто с той стороны пространства, которое внутри иконы, – то есть это взгляд Бога. А кто находится в точке, где сходятся все линии? Мы, молящиеся! Эта точка – наше сердце. Поэтому любая икона невозможна без нас.

Разве можно это назвать «гениальным изобретением»? Нет, это откровение, это с неба данный нам язык. И не сюжет, не литературное содержание важно в иконе, хотя его полезно знать. Никогда не останавливайтесь на том, что вы поняли сюжет. Как и в любом произведении искусства, в иконе важен язык – не «что», а «как».

Я думаю о бесконечности языков, которыми можно говорить о Боге, потому что Бог наш необъятен. И я уверена, что когда-нибудь будут еще открыты новые языки.

Романика западная и восточная

До разделения в XI веке церквей на Западную и Восточную в христианском искусстве было много общего, например, иконопись, которая была и на Западе, и на Востоке. Но потом постепенно пути в искусстве Запада и Востока разошлись. Наверное, это хорошо. Потому что Бог настолько необъятен, понять Его так сложно, что пусть будет много разных языков в христианском искусстве.

Можно сказать, что в Средние века на Западе главным языком искусства стала архитектура, тогда как на Востоке главенствовала икона. И это понятно, потому что Византия была наследницей античной культуры с ее развитой изобразительностью, а на Западе произошло смешение античности с культурой варварских народов. Но окультуренные варвары все равно стремились подражать античности, прежде всего Риму, поэтому первый большой стиль в архитектуре стал называться романским – т. е. римским[19].

Романское искусство – это в первую очередь романские храмы.

Раннехристианские церковные здания могучие, тяжеловесные. В их основании часто оказывались более ранние светские постройки – базилики[20]. Позже храмы стали строить по этой архитектурной модели, осмысливая ее по-новому: вытянутое с запада на восток пространство стало символом Крестного пути. В восточной части оно завершается полукруглой формой – апсидой, где расположен алтарь. Когда вы входите в такой храм, вас манит, привлекает какое-то свечение впереди. Вы еще даже не понимаете, что это, но вас тянет вперед, и мощные колонны рядом, как пилигримы, тоже спешат туда, к свету. И вот наконец впереди светится алтарь: из окон свет льется на мозаики, которые выложены из смальты – это маленькие кусочки стекловидного сплава, куда добавляется краситель или золото. Поверхность этих квадратиков неровная, и солнце, совершая свой путь по небу, играет на ней по-разному. Древние мозаики изображают Христа или Богоматерь с Младенцем, им предстоят святые. В нижнем ярусе алтарных мозаик в древних романских храмах можно увидеть овечек, которые с обеих сторон подходят к жертвенному Агнцу, увенчанному нимбом. Вы понимаете, конечно, что это тоже изображение Крестной жертвы Христа.

Романские храмы украшались не только мозаиками, но и фресками. У нас на Руси мозаика, к сожалению, не прижилась – возможно, потому, что у нас слишком мало солнца. А вот фрески есть в наших не менее прекрасных, чем западные, романских храмах. Строили их итальянские зодчие[21]. Например, Успенский собор города Владимира (внутри есть фрески Андрея Рублева, которые он написал через два с половиной века после постройки). Колокольня со шпилем – это, конечно, поздняя пристройка, XIX века, которая очень мешает увидеть силуэт храма. Недалеко от большого Успенского стоит маленький Дмитровский собор. Здесь, слава Богу, пока еще ничего рядом не пристроили. Снаружи собор весь в затейливых резных изображениях, причем все они загадочные, странные, например, полно изображений львов, которых русские люди сроду не видели, или павлинов, или каких-нибудь химер.

* * *

Русские храмы небольшие, гораздо меньше европейских, но они необыкновенно компактны и очень гармоничны. Несомненный шедевр архитектуры – церковь Покрова на Нерли в окрестностях Владимира. Она стоит на маленьком полуострове, и, когда Нерль разливается и затопляет все кругом, церковь оказывается посреди водной глади, отражается в ней – просто чудо красоты! В это время подплыть к храму можно только на лодке, и пока вы плывете, от красоты захватывает дух!

Русские храмы – смиренные, они не штурмуют небо, как готические, о которых мы поговорим дальше.

Готика – штурм небес

Начиная с XII-XIII веков на смену романскому стилю приходит готика. Один из типичных готических соборов – Кёльнский. Такие храмы возводились веками. Кёльнский собор начали строить в XIII веке, а завершили только в конце XIX, но и до сих пор время от времени еще где-то что-то достраивают.

Готика – это сложнейшая архитектура, невозможно понять, как это удалось построить в Средние века. Главное – основа, скелет, который держит все здание, а стены практически не несут тяжести. В этом – архитектурное открытие готики: если в романском храме стены тяжелые, массивные, потому что нужно удержать своды и купол, то в готике все почти невесомое, само пространство храма устремлено вверх и поддерживается связками колонн, переходящими в сводах в систему нервюр[22].

Мы-то с вами привыкли к высотным зданиям, но представьте себе людей Средневековья, которые жили в низеньких, в лучшем случае двух-, максимум трехэтажных домах. И вдруг – невообразимая высь! Кёльнский собор, например, достигает почти 160 метров – это больше 50 этажей!

Если романский храм называли «крепостью Бога», то готический – «кораблем Бога». Идея построить такой «корабль» пришла, как гласит легенда, в XII веке Сугерию, аббату монастыря Сен-Дени. Он увидел первый готический храм во сне, а проснувшись, все запомнил, зарисовал – и построил. Поскольку стены не должны были нести на себе тяжесть, их можно было превратить в огромные витражи. Свет, проходящий сквозь цветное стекло, делал внутреннее пространство храма очень светлым, в отличие от темного романского храма. Витражи озаряли цветными бликами алтарь, стены, а на западной стене сияла роза (розетка), символизирующая мироздание. Все это создавало такую игру света![23] И храм воспринимался просто как Царство Божие на земле!

Если получится, побывайте в часовне Сен-Шапель в Париже – и вы убедитесь в этом. Перефразируя Флоренского, можно сказать: если есть часовня Сен-Шапель, значит, есть Бог. Потому что так увидеть, так построить можно, только когда ты почувствовал Бога. Когда я оказываюсь в готическом храме, я немедленно начинаю там молиться. Попадаешь туда – и все, ты счастлив.

Готические храмы полны скульптуры – и снаружи, и внутри. Скульптура для западных христиан вообще очень много значит. Причем можно встретить не только благочестивые сюжеты, но и фривольные, и даже изображения бесов – химер. Считалось, что вокруг святого места всегда очень много всякой нечисти. Я думаю, и в наших храмах ее тоже много, просто мы не видим… Но у нас нечисть не изображают, за исключением одной фрески, которая находится всегда на западной стене, – это Страшный суд. Когда вы причастились, вы, полный счастья и благодати у алтаря, поворачиваетесь – и тут вам показывают: нет, не надейтесь, что все так просто, будет вам Страшный суд, со всякими мучениями. Но это, конечно, уже плод позднего богословия. Первые христиане умели радоваться, они рисовали птичек и бабочек, сидя в катакомбах на кладбище. А потом уже, в позднем Средневековье, начали пугать людей страшными пытками, адскими сковородками. Но это ведь признак упадка веры, когда уже не знаешь, как ее удержать: вот вам, если не будете благочестивы, получите ремня! А на самом деле наша вера – беспримесная, счастливая радость. И улыбающийся Ангел с портала Реймсского собора – свидетельство тому!

Глава 3

Великая иллюзия Ренессанса

Потрогать Бога руками

Средние века часто называют темными. Можно предположить, что это из-за инквизиции и других страшных проявлений церковного ретроградства… А для меня важно в Средневековье, что люди, жившие тогда, ощущали близость Бога. Основная тональность этой эпохи – смиренное восхищение Богом. Об этом свидетельствует средневековое искусство.

И вот на смену этому времени и такому мировосприятию приходит, как и должно быть, другое – Ренессанс, что переводится с французского как Возрождение. Что же тогда возрождалось? Возрождалась небесная красота античного искусства. Правда, сначала варвары, а потом и сами христиане ее разрушали, видя в ней «идолов поганых», и всячески с ней боролись. Потом прошли века, и люди прозрели – они вдруг увидели эту необыкновенную красоту и гармонию, и начались попытки возрождения. Разумеется, тысячелетие Средневековья нельзя было перечеркнуть. Но теперь произошло как бы переплетение идеалов – осмысление античности с позиций христианства. Это как если бы мы начали возвращаться в детство и пытаться, будучи уже зрелыми людьми, вернуть себе свежесть и непосредственность восприятия ребенка. Но возродить то, что было, не удается. Я думаю, каждый по своей жизни это знает – нельзя повторить детство. То есть можно, но мысленно и эмоционально, и на короткое время. А постоянно жить в этом невозможно. Художники Возрождения, конечно, не могли буквально восстановить античность, но они придумывали и одухотворяли ее.

Возрождению предшествовала философия, которая называлась гуманизмом. Но не вкладывайте в него тот смысл, который мы вкладываем сейчас: некое внимательное, бережное отношение к человеку и его неотъемлемым правам. Гуманизм, который родился в эпоху Возрождения, – это была философия, в каком-то смысле противоречащая Евангелию, вектор ее был направлен в другую сторону. Внимание человека эпохи Возрождения постепенно приковывается к земле, он больше не смотрит на небо, ожидая от Бога ответа. Художники как бы спускают Бога с неба на землю, хотят «потрогать Его руками».

Это был своего рода культ человека. Люди увидели, что они невероятно осыпаны дарами, они многое могут: действительно, построить такие соборы, такие витражи, написать такие иконы – и не восхититься собой? И началось овладение миром через призму восхищения человеком. При этом нельзя сказать, что это мировоззрение отменило Бога – все были верующие, Церковь никуда не делась, молитва продолжалась, искусство обслуживало Церковь, и церковные сюжеты преобладали над античными и светскими. Но вместе с тем незаметно произошла очень опасная подмена, когда человек встал на место Бога.