История глупой малолетки. Или Феникс, который передумал сгорать

Шел урок географии. Учительница, чей авторитет и так давно висел на волоске, взвилась:

— Убери портфель, иначе выгоню с урока!

— Ага, щас, — фыркнула Катя.

И ничего, конечно, не убрала.

Просто жевала жвачку, смотрела в упор и нагло улыбалась.

— Нахалка! Вон отсюда! — взвизгнула географичка, теряя самообладание.

Катя даже не моргнула.

Учительница, пурпурная от злости, вылетела из класса. Вернулась уже с завучем по воспитательной работе.

В тот день Катю вызвали к директору.

В самый первый день в новой школе.

— Как дела? — спросила я её на следующее утро.

— Дела шикардос! — рассмеялась она. — Пошли курить.

— Я не курю, — прошептала я, чувствуя, как горят щеки. Мне стало стыдно за свою «правильность».

Вдруг она сейчас пересядет? Подумает, что я зануда?

— Ну пофиг, постоишь со мной. Погнали.

Я выдохнула с облегчением и побежала за ней.

Она курила одну сигарету за другой, травя байки о своих сумасшедших выходках. О том, что ей плевать на весь мир.

Я ей верила. Ей и вправду было на всё плевать.

Я смотрела на неё и восхищалась.

Так началось наше общение. Или дружба? Сейчас я уже и не знаю, как назвать тот период моей жизни.

Мы вместе шли в школу. Вместе возвращались. Я ходила с ней в курилку, слушала её истории, поддерживала во всем, как умеют девочки в 14 лет.

Хотя казалось, что поддержка ей не нужна вовсе. Она была какой-то… бронированной. Так мне тогда КАЗАЛОСЬ.

И все же: почему она выбрала меня?

Не знаю…

Может, потому что я давала списывать русский? Писала за неё сочинения? Прикрывала перед классной?

Или потому, что я была её личным преданным фан-клубом?

А может, потому что я была её полной противоположностью?

Я- ребенок, которому мама в 14 лет заплетает косички с цветными резиночками и кладет бутерброды в школу.

А может, это я сама выбрала её? Мою Катю?

С каждым днем мой восторг рос. Я смотрела на Катю глазами преданной собаки. Я верила всем ее словам. И категорически восхищалась ею.

Катя часами рассказывала о своей жизни. Жизни подростка, полной драйва, эмоций и приключений.

А я только ахала:

— Вот это ты даешь!! Офигеть!! Какая ты крутая!

Я слушала рассказы про «взрослую жизнь». Про парней, которых она держит на расстоянии.

Про то, что парням нравится, когда им позволяют лишнее.

Да, она говорила со мной про секс. Про свободу.

Про то, что родители — «тупые предки», которые вообще ничего не понимают.

Про то, как круто сделать вид, что тебе всё равно и не брать трубку, когда ОН звонит.

— Если будешь пропадать и молчать, они сами будут бегать за тобой днями напролет, — учила она. — Но это работает, только если ты уже… ну, поняла. Без этого никто и пальцем не пошевелит. Понимаешь, Лен?

Я кивала. Но внутри отказывалась понимать.

А как же фильмы? Книги про любовь? Сны, где любимые встречаются просто чтобы друг-другу улыбнуться?

У Кати были другие правила.

У неё были друзья. И парень. Даже не один.

ПАРЕНЬ!

Она была такой взрослой! Такой крутой!

Прямо как в моих дневниковых мечтах: любимица, душа компании, хулиганка.

Она была старше меня на год. В 15 у Кати уже была выразительная фигура, которая будоражила всех пацанов района. И большая грудь. И лифчики.

Она носила яркие, облегающие вещи, которые подчеркивали её взрослость.

В ней было что-то такое… отталкивающе и, вместе стем, притягательное.

В ней кипела феерическая ненависть к родителям.

Она называла их «мои недоразвитые предки».

Мне это не нравилось. Своих родителей я любила. Даже ПАПУ. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что мой папа очень сильно пил. Несмотря на то, что он умер, когда мне было 13.

Катя была крутой. А крутым ВСЁ МОЖНО!

Можно, например, говорить что угодно. Думать о чем угодно. Одеваться, как угодно.

Она курила ядреную «Приму», которую таскала у отца. От запаха этих сигарет меня подташнивало и кружилась голова.

Катя много кашляла и её голос уже тогда сложно было назвать детским.

Однажды она закурила прямо в школьном туалете. Завуч её засекла, но Катя выкрутилась, придумала какую-то небылицу.

Смотрела завучу прямо в глаза и врала. Уверенно и смело.

— Это не я, это мальчик из 11 «Б» — сказала она завучу- Что ж, идем искать его- и завуч взяла Катю подмышку и принялась ходить с ней по всем кабинетам в поисках несуществующего мальчика из 11 «Б».

В тот день она стала для меня еще круче.

Она могла выпить стакан водки залпом. Она громко и часто ругалась матом.

Парням это нравилось. Они звали её на тусовки, дарили конфеты, и говорили слова, которые обычным девочкам (вроде меня) не говорят.

Ещё Катя воровала деньги у мамы.

— Откуда деньги? — спрашивала я.

— Не ссы, малая. Не твоё дело, — подмигивала она, улыбаясь одновременно зло и мило.

Я догадывалась. Но молчала.

Помню, как мы ходили в магазин возле школы, и она скупала горы сладостей. Я пыталась возражать:

— Нам столько не нужно!

Но Катя вспыхивала:

— Давай я сама буду решать, что мне делать, ОК?

Спорить было бесполезно.

Мы сидели на лавочке или качелях и ели эти конфеты, пока не становилось тошно от приторного вкуса.

Когда мама ловила её на воровстве, то сильно била. Запирала дома на несколько дней.

Но синяки сходили, и Катя снова принималась за своё.

— Эта старая дура мне ничего не докажет, — шипела она, имея в виду свою мать.

Ей было всё нипочём. Она была смелой. И это так привлекало таких, как я. Хороших девочек, которые зубрят алгебру и читают Толстого (не в кратком пересказе)

Однажды Катя подралась. Вырвала какой-то девчонке клок волос, разбила нос до крови.

Приходили разбираться родители той девочки. Катю оставляли после уроков.

— Разбила нос… — шептала я в ужасе.

— Я просто показала сучке, как надо себя вести, — отвечала Катя, надувая огромный пузырь из жвачки. — Пошли лучше за сметанником.

«Показала, как надо себя вести».

Эта фраза холодила кровь. Но я молчала. Было страшно. Страшно за свой нос. И за такие непонятные последствия.

Почему-то тогда я решила, что Катя неправа.

Моя Катя прогуливала школу неделями, посылала учителей куда подальше и состояла на учете в комиссии по делам несовершеннолетних.

Всё это делало её такой свободной. Восхитительно дерзкой. Взрослой!

Я смотрела, слушала и примеряла её истории, как чужие платья.

Катя была моим кумиром.

Однажды она научила меня полоскать горло марганцовкой, чтобы симулировать ангину.

Я боялась. Боялась, что врач раскусит меня все расскажет маме. И мама перестанет меня любить.

Но потерять подругу хотелось меньше всего на свете. Тем более, показаться «сцыклом» или глупой маленькой девочкой.

Поэтому в один январский понедельник я послушно прополоскала горло фиолетовой жижей. А потом, дрожащими руками, натерла градусник.

— Ого, 38,5? Через три дня зайдешь, посмотрим, — сказала медсестра.

Я ликовала! Приток адреналина был невероятным.

Мы обе получили липовые справки.

Представляете? Это сработало!

Я впервые в жизни врала! Впервые прогуливала! Была непослушной!

Была похожей на НЕЁ.

Я! Кто бы мог подумать!

Целых три дня полной свободы. Три дня секретов.

Мы тусили у неё дома, обсуждали клипы Spice Girls, играли в карты, ели конфеты.

Она наряжалась в свои странные откровенные наряды, красила глаза синим карандашом и спрашивала:

— Ну че, правда, я класс?

— Да! Ты круче всех! Ты моя лучшая подруга! Я тебя обожаю! — честно отвечала я.

Все три дня я делала вид, что иду в школу.

Собирала портфель, желала маме хорошего дня.

— В школе всё хорошо? — спрашивала мама

— Ага. Отлично. Получила девятку по истории, — врала я, придумывая детали на ходу.

Врун из меня был так себе, но мама, видимо, слишком хотела мне верить.

Уходя, я забирала бутерброды и деньги на столовую. А мы с Катей покупали на них «Юппи» и жвачки с машинками.

Каждое утро я мчалась в её квартиру №16.

К Кате.

Катины родители работали с утра до ночи.

Мама клеила обои, папа был сварщиком.

До вечера мы были одни.

Катя все курила и курила свою вонючую «Приму».

— Давай научу? — протягивала она мне сигарету.

— Нее, мама прибьет, — пятилась я.

— Эх ты, малая. Тогда на выпускном научу!

— Ну, на выпускном — окей!

Я кивала и очень ждала этот выпускной.

Иногда Катя замолкала, смотрела в окно, поправляла волосы, выпускала кольца дыма.

В эти мгновения сквозь её грубость пробивалась какая-то скрытая, тихая красота. Едва заметная, но очень милая и притягательная.

Мне нравилось смотреть на неё такую. Настоящую.

Потом мы грызли семечки, и она рассказывала про парней.

Про бывшего, который мелом написал на асфальте: «КАТЯ — МОЯ ВСЕЛЕННАЯ!».

Огромными буквами. С красным сердцем и стрелой.

Весь двор видел эту надпись. Соседи ругались, что хулиганы испортили асфальт. А девочки восхищались и мечтали о таком же сердце для себя.

Я тоже мечтала.

— Вот это да! Какая романтика! — восклицала я вслух.

У меня такого не было. Никто не рисовал для меня сердец. Никто не называл своей Вселенной.

— Я, наверное, некрасивая… — грустила я.

— Да всё будет, ты че! — успокаивала Катя.

Но в 14 лет я была уверена: никто никогда не посмотрит в мою сторону.

Бывший Кати ходил за ней хвостом, звонил, оставлял букеты под дверью.

Передавал записки. Однажды через меня.

Он мне понравился. Улыбчивый. Правда, майка грязная, зато слушал Nirvana. А в моем детстве все крутые слушали Нирвану.

— Почему вы расстались? — спрашивала я.

— Он лох. Целуется, как лох. Одевается, как лох. Лох и слабак, — отрезала Катя.

Мне хотелось защитить парня, но авторитет Кати в моей голове был несокрушим.

Я кивнула.

Целуется, как лох…

А я вообще ни разу не целовалась.

Вдруг я почувствовала огромное родство с этим парнем и покраснела.

Два лоха, получается.

Меньше всего мне хотелось быть лохом в её глазах.

Мне было стыдно, что я не в теме. Что я ничего не знаю про эту взрослую жизнь.

Я слушала, раскрыв рот, и представляла себя на её месте.

Хотела носить кружевные лифчики, курить «Приму», видеть сердца на асфальте.

Катя постоянно шутила про секс. Мне было незнакомо и пугвающе, но дико интересно.

Это была тема табу. С мамой такое не обсудить. Да и ни с кем. Никто нам ничего об этом не рассказывал.

Когда Катя игриво закатывала глаза, громко смеялась и отпускала пошлые шуточки — это выглядело вызывающе. Но мне безумно нравился этот бунт. Эта грубость и непохожесть.

Весной всё изменилось.

Мы стояли в курилке. Катя не шутила. Не улыбалась.

Вдруг посмотрела на меня внимательно. Молча.

— Что такое, Кать?

— Ты знаешь… я такая несчастная! — вдруг выдавила она. — Я такая одинокая! Я хочу быть такой, как ты! Чтобы мама заплетала мне косички…

И она вдруг очень сильно расплакалась.

Я опешила.

— Тише, ты чего! У тебя всё так классно! Ты такая крутая!! — я обнимала её, сбитая с толку.

Впервые она была слабой передо мной. И это меня испугало.

Катя рыдала:

— Как тебе повезло, Лен… Я тоже хочу, чтоб мама собирала мне бутерброды с сыром! И шила самое дурацкое платье в цветочек! И это было бы мое самое любимое платье! Понимаешь???

Я ничего не понимала.

Она рыдала минут двадцать, а потом, ничего не объяснив, убежала.

На следующий день она пришла как ни в чем не бывало. Громкая. Веселая. Рисовала пошлые картинки в моем дневнике.

— Всё хорошо? — спросила я осторожно.

— Ты о чем? — удивилась она и начала травить новую байку.

Мы больше никогда не обсуждали тот разговор.

Но я не могла забыть её слова: «Хочу, чтоб мама собирала мне бутерброды…»

Ведь повезло-то как раз ей! Большая грудь, парни, «Вселенная» на асфальте, свобода!

А у меня — мамины бутерброды и контроль до ночи.

Всю следующую неделю на душе было тревожно. Появились вопросы, на которые не было ответов.

Катя всегда была в компании пацанов. Гуляла до ночи, пила пиво, целовалась.

Я видела это из окна, сидя над домашкой по алгебре.

Она не думала про математику. Про изложения. Про будущее.

А мне в 9 вечера мама массажировала уставшие ноги, грела какао и желала добрых снов.

Мне было стыдно. Стыдно, что я ещё ребенок. Что я не крутая.

Вдруг у меня никогда не вырастет грудь? Не будет парня? Конфет? Поцелуев?

Может, я некрасивая?

У меня даже лифчика не было, только трикотажный топ в ромашку из детского отдела.

Я боялась, что однажды всё раскроется, и я стану Кате не интересна.

У меня нет историй. Нет бывшего, который не может забыть. Нет сигарет.

Я ничего не смыслю в отношениях.

Поэтому я начала фантазировать

Я придумала себе парня.

Рассказывала Кате невероятные истории о том, что мы уже целовались (по-французски, естественно!). Что ездили на дискотеки. Что я была у него дома, и его мама кормила нас картошкой с курицей и готовила пиццу.

Я сочиняла все новые и новые детали и сама почти верила в них.

Мне снился этот выдуманный образ. Его глаза, голос. В моей голове всё было так ярко, что я порой забывала: это вымысел.

Катя постоянно спрашивала:

— Ну и где он сегодня? Твой супермен?

— Сегодня поехал помогать другу чинить машину, — мямлила я, краснея.

В моих мечтах его звали Рома. Высокий, сильный. У него красная машина и папа-бизнесмен.

Рома покупал мне «Рафаэлло» и «Сникерсы» — роскошь, недоступную нам в 2000-е просто так.

Думаю, Катя всё понимала.

Я врать не умела. Краснела, чесала нос, икала.

Мечтатель из меня отменный, а врун — так себе.

— Ну и где твой Роман? — допрашивала она.

— Снова у друга… — отводила я взгляд.

— Ага, передавай привет. И еще передай привет Виктории Бэкхем из Spice Girls. Думаю, они давно знакомы, — смеялась Катя.

Потом она обнимала меня и больно щипала за бок:

— Ну и чего ты такое рассказываешь, а?

— Просто делюсь… Ты же со мной делишься? — у меня на глазах выступали слезы. Сердце колотилось.