Вера, что сильнее Богов

Я открыла глаза и сначала не поняла, где я. Потолок белый, гладкий, и на стекле пляшут тени от занавесок. Воздух казался плотным, как тот, что был «там», но затем где-то в кухне запищал старый чайник – настоящий звук, не тот беззвучный шёпот, – и из окна доносились звуки города.

Я вдохнула. Дышала – обычным, холодноватым токийским воздухом. Сердце дрогнуло: оно было здесь, в моём теле, и билось так отчётливо, будто боялось опоздать.

«Это был сон», – прошептала я почти вслух. Голос звучал хрипло, но в нём было облегчение, такое мягкое, что хотелось расплакаться от пустой благодарности: я снова живая.

Я села. Ноги коснулись пола – тёплого, чуть шершавого дерева, и эта шершавость казалась чудом: ерунда, а настолько реальна. На тумбочке – очки, телефон, блокнот и ручка с засохшими чернилами на кончике. Всё на своих местах. Значит, мир вернулся. Или я вернулась в мир.

Поднялась к зеркалу. Волосы растрёпаны, на щеке тонкий след от подушки. Глаза – немного опухшие, но живые. Я улыбнулась себе – устало, но по-настоящему. Пальцы провели по коже, будто проверяли, не сделала ли мне ночь какую-то шутку: кожа теплая, живая, маленькие родинки и след от смешного прыщика – всё моё. «Боже, как же здорово – быть живой», – пронеслось в голове, и я удивилась, что могу мыслить такими простыми словами, почти детскими.

Подошла к окну. Токио не засыпавший ни на секунду, казался ленивым, но настоящим. Свет отражался в стеклах домов, машины ползли по улицам, где-то прозвенел колокольчик велосипеда. Воздух наполнился запахами: хлеба, жареных углей, далёким запахом дождя. Город жил и звонил, как колокольчик на шее кота старушки у лавочки.

Кладя ладонь на прохладное стекло, я будто на секунду прикасалась к другой жизни – к той, что «там». Холод всплыл, на мгновение память о вязком воздухе и беззвучных шагах накрыла меня, но растворилась, как тень от облака. Я улыбнулась снова и сказала себе: «Глупости. Просто кошмар».

Чайник заиграл, я насыпала кофе – мелкие ритуалы утренней магии. Стук ложки о керамику, пар, поднявшийся из чашки, и золотой блик на ободке – вся жизнь складывалась из таких мелочей, и в этот момент каждая казалась чудом. Я поставила чашку на подоконник и села рядом; старое дерево у соседнего дома качало голые ветви, и на каждой капле росы отражался мир крошечными, разумеется, перевёрнутыми островками. Мне понравилось, как всё смотрится вверх ногами: как будто можно перевернуть свои страхи, и забыть их.

Взяла телефон.

Сообщение от редактора:

「原稿、いい感じです！」.

Я улыбнулась: строка моего ответа – неотправленная, спрятанная: «Спасибо. Я старалась.» Ручка всё ещё тёплая от моего пальца. Долго смотрела на чистую страницу, и вдруг написала, не думая:

«Сегодня я снова почувствовала жизнь. Если это сон – пусть он длится вечно.»

Внутри было тихо, но не пусто: тишина полна вещей. Я почувствовала себя хрупкой и сильной одновременно – как та трещина на фарфоровой чашке, которая делает её дороже. Мне захотелось выйти, пройтись по улицам, заглянуть в маленький книжный магазинчик, где хозяин всегда щурит один глаз и никогда не дает скидку. Хотелось услышать чей-то смех, увидеть, как кто-то роняет тайяки и потом краснеет. Хотелось писать – не ради славы, а чтобы снова описать этот мир, который так легко воспринимается как данность.

Но где-то в глубине, тихо, словно эхо, прокралось сомнение. Оно не было сильным – скорее, шёпот: может, всё это иллюзия? Может, часть меня ещё остаётся там? Я сжала чашку так, что почувствовала тепло сквозь керамику, и сказала себе: «Если это сон, пусть он будет добрым». И в этот момент мне показалось, что кто-то, очень далеко, произнёс моё имя – едва слышно, почти не звук. Но за окном только город, и здесь только я.

Я вытерла губы о тыльную сторону ладони, вдохнула ещё раз запах кофе и вышла в день, который обещал быть простым и полным дел. Сумка была лёгкой; в ней – блокнот, в котором спрятаны мои страхи, и ручка, готовая оставлять следы. Я думала о том, как много можно рассказать, просто пройдя по одному мосту, заглянув в окно чужой квартиры, услышав обрывок разговора.

Иногда мне кажется, что я живу внутри музыки. Не громкой, не торжественной – той, что играет где-то на грани слуха. Сегодня она звучала особенно чисто.

Я вышла из дома чуть позже обычного. Солнце уже поднялось, но воздух всё ещё пах весной – влажной землёй и цветами с соседнего двора.

Лестница вела вниз, и каждый шаг отдавался в теле лёгким эхом.

Смешно, но я чувствовала себя почти новой, как будто меня собрали заново.

Мир был привычный, и в то же время – как будто чуть-чуть другой, будто изменился угол зрения.

У киоска мужчина развешивал газеты, молодая женщина на ходу завязывала волосы, школьники бежали через дорогу, запутавшись в своих рюкзаках.

Я ловила все эти детали и улыбалась – просто так.

Смешно, как многое мы перестаём замечать, пока не боимся это потерять.

Кофейня на углу встретила запахом свежего зерна и звоном посуды.

Бариста, мальчик с вечной усталой улыбкой, поднял глаза:

– Доброе утро, Камия-сан. Обычный?

– Да, спасибо.

Я сказала это, и только потом поймала себя на том, что голос у меня ещё немного чужой.

Не знаю почему, но каждое слово сегодня звучало важнее, чем обычно – будто оно само осознаёт, что существует.

Я села у окна, открыла ноутбук.

На экране – наброски новой истории. Всего три строки.

«Женщина проснулась в городе, где всё выглядело так же, но ничто не было прежним.»

Хорошее начало, подумала я, и тут же усмехнулась: наверное, подсознание просто играет со мной.

В витрине напротив отражались прохожие.

Старик с газетой, девушка с маленькой собакой, кто-то нёс сакуру в прозрачном пакете – ветви ещё не раскрылись, но уже пахли будущим.

Я наблюдала за ними, как за сценой спектакля, и думала:

возможно, так и рождаются истории – когда ты просто умеешь видеть других людей как стихи.

Позже я зашла в издательство.

В коридоре пахло бумагой и пылью – тот самый запах, который навсегда впечатывается в память писателей.

Мой редактор, Юрико, всегда говорила, что я слишком тихая.

«Ты должна писать громче,» – повторяла она.

Но я никогда не понимала, что это значит.

Разве слова обязаны кричать, чтобы их услышали?

Иногда шёпот говорит громче любого голоса.

Мы обсудили макет обложки, я кивала, соглашалась, но где-то глубоко чувствовала странное смещение.

Когда Юрико касалась моей руки, я ловила себя на том, что не ощущаю тепла.

И всё же видела, как её губы двигаются, как блики света ложатся на её волосы – всё было живое, настоящее. Я просто списала это на усталость.

После встречи я вышла на улицу.

Небо стало мягким, чуть золотистым, и ветер приносил запах жареных каштанов.

Я купила бумажный стаканчик кофе и пошла к реке.

Там всегда было спокойно – старый мост, вода, скрип ступеней.

Я сидела на перилах и смотрела, как солнце отражается на поверхности воды, превращая её в сотни золотых полос.

Мир жил – по-настоящему.

И вдруг я подумала: если это сон, пусть он будет таким.

Без чудовищ, без страха, без пустоты. Только река, свет и я.

Я достала блокнот. Хотела записать что-то – может, идею, фразу, настроение. Но рука почему-то дрожала. Чернила легли неровно:

«Иногда я боюсь проснуться снова.»

Я не знала, почему написала это. Может, просто от усталости. Может, из благодарности к этому дню, который чувствовался слишком совершенным, чтобы быть правдой. Солнце клонилось к закату.

Я провела рукой по лицу – оно было тёплым, живым.

Волосы пахли ветром и кофе.

И где-то далеко, за всем этим светом и шумом, будто раздался тихий отклик – короткий, почти невесомый:

– Касуми…

Я обернулась.

На мосту никого не было.

Только ветер, который двигал воду, будто кто-то дышит под поверхностью.

– Глупости, – сказала я. – Просто показалось.

Я улыбнулась, допила кофе и пошла домой.

Но внутри, где-то глубоко, появилось чувство, что кто-то всё ещё смотрит на меня – не со злостью, не с тоской, а просто… ждёт.

Вечер. Сон, который не хочет заканчиваться.

К вечеру город стал мягче.

Свет не исчез – он просто выдохся, растёкся по крышам, оставив за собой золотую пыль.

Я шла домой, не спеша, и впервые за долгое время не думала ни о работе, ни о словах, ни о сроках. Просто смотрела, как солнце садится между домами. Всё вокруг дышало – будто само знало, что живёт. Я чувствовала странное спокойствие.

Такое не бывает в реальной жизни – слишком ровное, без единой заусенки, как поверхность воды в неподвижном озере. Люди на улицах улыбались. Никто не спешил. Дети, собаки, запах сладких булочек – всё идеально. Слишком идеально. Я вдруг остановилась. Небо казалось слишком близким. Свет – слишком ровным. Шум города – будто записанный.

Что-то внутри дрогнуло.

Я вдохнула – воздух не изменился. Но я поняла: он не пахнет. Не пахнет по-настоящему. Ароматы похожи на комнатный ароматизатор, слишком сильные и приятные, просто воспоминание, но не правда. И тишина, притворяющаяся звуком.

Я прижала руку к груди. Сердце билось ровно. Слишком ровно. Как будто я сплю.

Мир вокруг чуть дрогнул, будто ткань, натянутая на пустоту.

Я посмотрела на свои руки – они светились едва заметным оттенком.

Не кожа, не тень – что-то между.

И тогда я всё вспомнила.

Дорога. Смерть.

Тот мужчина с холодными глазами.

Свет, в котором не было тепла.

И голос.

– Вы мертвы. Но это не конец.

Я сделала шаг назад – земля под ногами стала мягкой, как песок.

Звук шагов исчез.

Всё исчезало.

Даже свет.

Нет, – прошептала я.

Я не хочу. Я не позволю этому исчезнуть. Мир вокруг начал рушиться, как акварель под дождём. Цвета текли, превращаясь в белую пелену. Я чувствовала, как всё тянет меня вниз – туда, где уже была.

В холод. В пустоту.

Но теперь я знала: это я решаю, где быть. Не кто-то другой. Не бог, не сон, не смерть.

Я.

Я закрыла глаза. И впервые за всё время не пыталась удержать картинку. Не цеплялась за запахи, свет, голоса. Просто отпустила. Тело стало лёгким. Мир – тихим. И где-то в глубине, среди этой тишины, я услышала:

– Проснись.

Не чей-то голос. Мой.

Я сама сказала это себе.

И сама ответила.

«Да.»

Всё вокруг вспыхнуло белым. Не боль, не страх – просто свет. Такой яркий, что я впервые за долгое время ничего не чувствовала. Ни тела. Ни дыхания. Ни сна.

Только мысль:

– Я выбрала.

А потом – темнота. Мягкая, как шелк. И первый звук – дыхание.

Моё. Настоящее…

Я очнулась в темноте. Она была плотной, вязкой, как ткань, впитавшая слишком много боли. Воздух стоял неподвижно, пах пеплом и железом. Когда я открыла глаза, пламя в очаге дышало последним теплом, угасая с тихим потрескиванием. Огни вдоль стен больше не горели. Только отблески на камнях, похожие на следы крови, – густые, тёмные, человеческие.

И тогда я увидела его.

Рена.

Он стоял у почти мёртвого огня, и свет вырезал из тьмы только часть его лица.

Глаза – холодные, голубые, как лед под солнцем.

Он посмотрел на меня, и угол его рта дрогнул – не улыбка, а тень её.

– Ты проснулась, – сказал он. Голос был ровный, без эмоций. – Рад, что ты выбрала реальность.

– Не уверена, что рада, – ответила я.

Рен протянул руку, помог подняться. Его ладонь была тёплой – удивительно тёплой.

Тело у костра.

Велес.

Он лежал лицом вверх, глаза открыты, но пусты.

Я не почувствовала ужаса – только странную тишину внутри. Он был мёртв, и это было очевидно. Но он умер не как бог. Он умер как человек. Его кровь – чёрная, густая, почти земная.

Недалеко – Лилит.

Её тело было изломано, но грудь ещё поднималась под дыханием.

Я сделала шаг к ней – и остановилась. Я знала. Это сделал он.

Я посмотрела на Рена. Он стоял спокойно, словно всё уже решено.

И это спокойствие было страшнее всего.

– Что здесь произошло? – спросила я, чувствуя, как голос срывается. – Ты убил их?

Он задержал взгляд на пламени, потом – на мне.

– Не совсем, – тихо сказал он. – Только его.

Лилит жива.

Ты ведь помнишь – убить бога невозможно. Если это удастся, ты должен занять его место. А я не хочу быть новым богом Изгоев.

Пусть живёт. Пусть восстановится.

Это уже не имеет значения.

Он говорил спокойно, почти мягко, как будто обсуждал погоду.

Но каждое слово резало воздух, как клинок.

– А как ты выбрался из сна? – спросила я. – И как смог… справиться с ними?

Он посмотрел прямо в глаза.

– Сны Лилит – это наши воспоминания, – ответил он. – Она дарит тебе всё, что ты хочешь чувствовать: запахи, прикосновения, надежду. И умножает эти ощущения на десять. Но моя жизнь не была такой, как твоя. Я сам выбрал смерть. И выбрал её не случайно. Все хорошие вещи в моей жизни рушились, едва я начинал в них верить. Я не хотел возвращаться к этому.

Поэтому я просто… не остался.

Он сделал паузу, посмотрел на Велеса, потом на клинок в своих руках.

– А с ними… – он едва заметно пожал плечами. – Они не совсем боги. Скорее, отражения веры. Сильные, но не воины. Я справился. Пока.

Он снова посмотрел на меня.

– Ты боишься меня, Касуми?

Я не смогла соврать.

– Да.

Он кивнул.

– Что ж. Мне жаль.

Он продолжал смотреть на клинок Малаку.

– Я нашёл выход, – сказал он. – Для себя.

И если я здесь… то только потому, что хочу помочь тебе.

Он произнёс это без торжества. Просто. Как факт.

А я стояла перед ним, не зная, благодарить его или бежать.

Внутри всё сжималось – от ужаса, от жалости, от того странного чувства, которое я не могла назвать.

Он протянул руку, но я не двинулась.

Между нами лежали Велес, Лилит – и то, что осталось от веры.

А над всем этим – огонь, умирающий медленно, как последняя иллюзия.

Рен

Я понял, где нахожусь, почти сразу.

Этот зал… Я узнал его по запаху пота и железа, по дрожанию старых ламп над рингом. Мой старый тренировочный зал – тот самый, где я готовился к первому бою.

Боже, как давно это было.

Да, такой дешёвой иллюзией меня не обманешь.

Я не скучаю по этим временам. Парень, что тренировался здесь, давно мёртв. У него была неплохая жизнь – просто закончилась она плохо. Поэтому я сразу понял: это сон. Нужно вернуться.

Но там, в реальности, меня ждали двое. И времени оставалось мало.

Я помнил всё – как располагались фигуры в том тёмном зале, расстояние до Лилит, её силуэт в отблеске пламени. Она – мой главный враг.

Если не хочу снова провалиться в этот сон, сначала нужно сразить её. А потом уже Велеса. Не знаю, какой силой обладает он, но Лилит не даст мне дышать, пока жива.

Что ж… попробуем победить Бога Изгоев.

Я закрыл глаза – знал, что, открыв их, окажусь уже в её тронном зале.

Прежде чем сделать это, нащупал у пояса кинжал. Кинжал Малаку.

Пальцы сжали рукоять, дыхание стало ровным. Нужно было действовать быстро.

Я услышал её голос – холодный, язвительный, обращённый к Велесу.

Не теряя ни мгновения, я вскочил и метнул кинжал.

Идеальный расчёт. Не зря говорят, что истинный враг человека – сомнения.

Клинок вонзился ей прямо в грудь.

Лилит осела на пол, глаза расширились от боли и ярости.

Велес повернулся ко мне, намереваясь что-то сделать – но я уже был в движении.

Я не собирался узнавать, что за сила у него. Лучше ударить первым.

Поднырнув, я сбил его с ног – грязный приём, как подкат в футболе.

Прокатившись по полу, вырвал кинжал из груди Лилит, оттолкнулся от очага и ринулся к Велесу. Он только начинал подниматься, когда я вонзил клинок ему в голову – точно так же, как когда-то сделал с Малаку. Но он не рассыпался в пыль. Из раны хлынула тёмная кровь. Его глаза удивлённо встретились с моими – и медленно потухли.

Он был мёртв.

Мёртв, как человек.

Похоже, он был таким же, как я. Не совсем душа, но и не совсем человек.

Смог бы он победить меня в честном бою? Не знаю.

Главное – мой план сработал. Я жив. А он – нет.

Лилит всё ещё дышала.

Она поднялась на руку, гневно глядя на меня. Голос её прозвучал хрипло, но с прежней гордыней:

– Что ты наделал? Думаешь, способен убить меня? Я уничтожу тебя!

– Успокойся, – ответил я. – Я знаю, что не могу тебя убить. Ты будешь возрождаться снова и снова. Я должен либо занять твоё место, либо убивать тебя снова и снова.

Если хочешь умирать без конца – пожалуйста. Ты уже поняла, что твоя сила на меня не действует. А кинжалом я владею лучше, чем ты. Так что отдыхай. Восстанавливайся. А я просто подожду здесь свою подругу.

Если, конечно, она решит вернуться.

Лилит удивлённо прищурилась.

– Ты ведь знаешь, – сказала она, – что я могу прервать её сновидение. Тогда она вернётся.

– Знаю, – ответил я. – Но остаться в прекрасном мире снов или вернуться в страшную реальность, должно быть её выбором.

Так что я подожду.

Почему-то мне кажется, мы скоро увидим её.

Слишком уж она любит жизнь.

Лилит.

Я осталась сидеть на выступе рядом с очагом, хотя тело предательски тянуло вниз – не от слабости, а от того, что ткань сна рвётся в месте, где вонзился клинок. Кровь – не та, что течёт у смертных, но и она жгла, как пепел на языке. Внутри меня что-то скрипнуло, и холод прошёл по древним связям, которыми я держала этот мир.

В мыслях я слышала его – его шаги, его дыхание, то ледяное спокойствие, с которым он говорил. Он говорил, будто это нечто обыденное. У него были планы. У него был кинжал. Он пришёл туда, где я считала себя вечной.

Звучит нелепо – бояться смертного – но это не страх перед телом. Это страх перед тем, что рвёт порядок, перед тем, что его простая решимость может перечеркнуть столетия силы. Он не сомневается. Сомнения – это яд.

Я не показываю страха. Я не могу так просто показать.

Встаю медленно, будто каждое моё движение – это шаг в холодном мареве. Пусть они смотрят: пусть видят величие, пусть трепещут перед лицом божества. Моя рука на холодном камне – железная, непреклонная. Голос выходит ровным, как приговор:

– Думаешь, ты на что-то способен? – произнесла я, и в словах моих застыл холод вечности. – Ты смешон.

Слова – молоты. Они образуют вокруг меня стену. Внутри же я считываю рану иначе: как трещину в зеркале, которое отражает меня самой себе. Как только трещина появилась, отражение исказилось – и я увидела не только его, но и сцену, где меня вынуждают выбирать: воскресать вновь и вновь, или уступить место. Мысль, которая раньше казалась абсурдной, теперь шевельнулась, как змея в сумраке.

Велес. Он пал. Его глаза… они смотрели удивлённо. Не как у тех, кто умирает от клинка – а как у тех, кого отводят от пьедестала. Он был инструментом. Его падение – это не просто удаление фигуры, это шаг в сторону разрушения системы. Если даже он – лепта моего порядка – был так легко отброшен, значит, ритм мира нарушен.

Я уловила запах страха – и это был не их запах, а мой собственный. Страх – не гордость и не священная ярость; это мелкая, гниющая мысль, что бесконечность не вечна. Я, что пережила закаты богов, что держала на себе платья эонов, вдруг ощущаю неуверенность. Это непохожее на меня, чувство норовит разобрать меня по швам.

Но я не дам ему увидеть это. Я собрала остатки величия в голос и улыбку:

– Чего ты хочешь? – повторила я, и слова мои были тяжёлые, как бронза, – Тебе не уйти отсюда живым. Ты убил кузнеца, и души, что живут здесь не простят тебе этого. Кто теперь будеть чинить их тела, кто создаст новые? Вам не уйти отсюда.

Внутри я считала секунды. Сколько у меня осталось власти? Кто займёт место между смертными и тенью? С каждой мыслью сердце стучало громче – это был тот же ритм, что раньше слышали войска перед битвой. Я отбрасываю эти суетные рассуждения. Богиню не должны беспокоить мелочи. Я снова делаю шаг – и в голосе слышится уверенность.

– Ты займешь его место, – отдаю я приказ.

Лицо моё не меняется: надменное, холодное, высеченное из камня. Но пальцы под подлокотником дрогнули – никто не заметит. Никто, кроме тех, кто умеет угадывать тишину за словами.

Пусть они думают, что я бессмертна. Пусть верят в это; вера – оружие сильнее любых клинков.

Но он не слушал меня.

Как и она.

Они говорили друг с другом, держась за руки. Я не могла расслышать ни слова, потому что они не хотели, чтобы я слышала.

И впервые за вечность кто-то осмелился противиться моей воле в моих же владениях.

Сколько эпох я наблюдала за мирами, как за зеркалами, и каждый, кто входил сюда, склонял голову.

Но не они.

Когда их разговор закончился, он посмотрел на меня – холодно, безразлично, будто через меня.

Она же – с сочувствием.

Не знаю, что хуже: его безразличие или её жалость.

Наверное, всё-таки второе.

– Ты что-то сказала? – произнёс он спокойно, почти лениво. – Прости, я не слушал.

Не дождавшись ответа он продолжил:

– Мы хотим знать, как выбраться отсюда. Как Касуми может вернуться в мир живых. И кто эти боги, чья кровь течёт в наших венах?

Я пыталась сопротивляться.

Сопротивляться не им – реальности. Говорила, что я – богиня. Что все они умрут. Что всё здесь принадлежит мне. Но он не слушал. Он слышал слова, но в них уже не было силы.

А если бы и была – прислушался бы он?

– Послушай, – сказала девушка мягко, но с той странной уверенностью, которой я давно не видела у смертных. – Просто скажи нам то, что мы хотим знать. Скажи честно. Так будет лучше и для тебя, и для нас. Наше присутствие здесь не сулит ничего хорошего – ни тебе, ни этому городу, ни нам. Так просто скажи, что мы хотим знать. И мы уйдём.

– На ваши вопросы у меня нет ответа, – сказала я ровно. – Выбраться отсюда? Выход там же, где и вход. Найдёте его и без моей помощи.

Она устремила на меня взгляд, полный надежды.

– Ты хочешь попасть обратно в мир живых? – продолжила я, и слова мои упали тяжёлыми брусками. – Это невозможно. Способа нет. Ни одна душа не возвращалась. Девушка удивилась – и в удивлении в её глазах зажёгся огонёк недоверия, который я так хорошо знала.

– Проводник сказал, что способ есть, – тихо произнесла она.

– Проводник? – хмыкнула я. – Возможно, он и знает. Я – нет. Если б знала, сама бы вернулась. Поверь, с радостью сменила бы роль божества на смертную – там, у людей.

Он молча смотрел. Потом, как будто решил пробить сквозь мою усталость одним точным вопросом, спросил:

– А наши предки, кто они? Ты знаешь?

Я сделала паузу.

– Может быть… Знаю – ответила я медленно. – Но только твоего предка. Почти уверена, что так. У тебя его глаза. Что странно, ибо имя ему не к лицу – Чернобог. Он жил здесь ещё до меня. Бог смерти, бог разрушения. Противоположность света. Бог, которому не нужна паства, не нужны души. Он жив, пока живёт его брат. И он убьёт тебя.

В комнате повисла тишина, тяжёлая, как покрывало. Он выслушал спокойно.

– А что насчёт неё? – спросил он мягко, указывая взглядом на девушку.

– Я не знаю, – призналась я, не скрывая усталости. – Поверьте: я не знакома со всеми богами. И, если честно, мне на них плевать. Твоего предка я видела однажды – случайно – и не хочу видеть больше никогда. Я не такая, как они. Я не была богиней; я стала ею здесь. Для меня путь назад закрыт. Он же – настоящий бог: без жалости, без сомнений. Такой же, как ты, только сильнее. И он вас убьёт.

Он глубоко вдохнул и, как человек, привыкший к плохим вестям, ответил спокойно:

– Хорошо.

Я почувствовала, как тает вежливость, и говорю прямо:

– А теперь уходите. Мне нечего вам больше сказать.

Они держались за руки, и я смотрела, как тень надежды меркнет на её лице.

Сирубэ

Перед тем как уйти, Рен попросил Лилит усыпить всех, кто жил в её городе.

Он сделал это спокойно. Слишком спокойно.

В его голосе не было ни злости, ни сострадания – только холодный расчёт.

– Если не хочешь, чтобы я убил их, – сказал он, – сделай это.

И она сделала.

Когда мы уходили, город был тих. Лишь ровное дыхание света, струившегося из пещер. Он исходил от снов спящих душ, от их погибшей реальности, где они всё ещё жили – в отражениях своих желаний. Мы шли среди этого мерцающего покоя, и казалось, что свет смотрит на нас.

У выхода нас ждал Сирубэ.

Он сидел на каменном уступе у самой расщелины – там, где начиналась дорога в пустоту.

И впервые я увидела его… живым.