Мы после войны

– С кем? – едва ли не с придыханием и благоговением, забывая переспросить, почти прошептал Андрей Гаврилович.

Тут даже видавший виды Володя засомневался в новости, ибо звучала она дико и слышал он ее всего один раз. На мгновение ему стало страшно, что он может сейчас обрадовать хозяина кабинета настолько, что окажись потом, всё ошибкой и неправдой, то его в этом кабинете и казнят. Как единственного виноватого. Однако других новостей у Володи не было, и он ответил:

– Я не знаю, Андрей Гаврилович, но звонил Комаров и сказал, что переговоры планируются с госсекретарем США Эдвардом Таскеном и президентом Украины с одной стороны и Виктором Свитиным – с другой.

Произнеся до конца фразу, Володя осознал троекратность озвученного абсурда и пожалел о том, что президентская линия связи вообще существует. «Лучше бы голуби», – отрешённо подумал не лишенный чувства юмора Володя и тут же попробовал смягчить силу возможного удара по своей личности:

– Я сильно сомневаюсь, что им всем нужно именно это. И надежды бы на значительные переговоры не возлагал, скорее всего, будут простые делегации…

– Володя, – резко перебил его Крамаренко, – ты что? Советник президента?

Андрей Гаврилович светился как начищенный медный пятак. Володя осекся. И тут же осознал, что никто уже не в состоянии остановить рвущуюся в бой душу миротворца.

Крамаренко мгновенно переместился к столу, отодвинул массивное кресло и сел.

– Давай ко мне Павлюка. Быстро. И этого нашего… Эмм, Контаровича, – он тут же начал передвигать предметы на столе новыми, наполненными смыслом жестами, будто расставлял новый дизайнерский макет евроремонта в «однушке», – мировой общественности снова нужен гарант мира и безопасности. Минская площадка – гарант мира и безопасности.

Последнюю фразу Крамаренко произнес назидательно, как произнес бы ее воспитатель для детей детского сада.

Володя уходил пятясь, делая мягкие шаги назад, и развернулся только у самой двери, оставляя Крамаренко в небывало поднятом духе и с крупномасштабными ширящимися планами.

Закончив перестановку на столе, Крамаренко вскочил и вернулся к окну. Он пристально всмотрелся в уходящую кромку грозы и пробивающиеся сквозь тучи лучи солнца. Это был хороший знак. Он распрямился, гордо выставив ногу вперёд и скрестив перед собой обе ладони. Его политическая значимость росла и кипела в сознании гигантскими рывками. Ему нужны были эти незначительные мгновения осознания, прежде чем он начнёт звонить Свитину и в Америку. Нужна была лёгкая перезагрузка, и он ее себе позволил. Когда через несколько минут в дверь постучал Павлюк, Крамаренко уже был готов к своей роли.

***

Владимир Каминский узнал последним. Даже позже, чем Крамаренко. Он оказался разменной монетой в большой игре. Снова. Они позвонили почти одновременно. Помощник Таскена на личный телефон, а пресс-секретарь Свитина дозвонился сначала его помощникам. Он сидел с двумя трубками в руках и разговаривал поочередно, прижимая то один динамик, то другой к военной лёгкой куртке, лежащей рядом на диване.

– Вы вчера в конгрессе подписали соглашение о дополнительных поставках вооружения. Какую аргументацию вы сформулируете перед прессой, чтобы оправдать эти непоследовательные действия?

Каминский понимал, что как бы он ни давил на здравость, восторжествует все равно нужда. Но сопротивлялся всё же до последнего. Сначала, когда он услышал голос Коула, который в совершенстве владел русским языком и всегда был крайне доброжелателен, не поверил собственным ушам. Переспрашивая раз пять, наверное, и получая одни и те же ответы, все равно упирался в стену непонимания.

– Что значит заключить перемирие при оптимальном соблюдении интересов всех сторон? Мы собираемся соблюсти интересы России? – едва ли не подскакивал он.

Когда разговор с Коулом накалился до предела, то с выпученными от удивления глазами и с зажатым в руках телефоном подошёл первый помощник.

Именно в эту секунду Каминский осознал всю глубину и беспрецедентность ситуации. Потеряв дар речи он протянул руку к телефонной трубке и опустил динамик с монотонным объясняющим голосом Коула в мягкую куртку.

– Да, – постарался он произнести максимально твердо.

Это был Комаров.

Как только Каминский услышал его голос, то тут же понял, что он всего лишь зажатый между двумя жерновами камешек. С этой минуты он разговаривал по двум телефонам поочередно, не сильно беспокоясь о том, чтобы пропустить какую-то фразу или о том, что они поймут, что их соединение не единственное. Весь последующий разговор у него была только одна цель – максимально настойчиво разжать обе лапы на своем горле и вырвать хоть каплю собственных интересов.

Глава 2. Война

Незадолго до сейчас

Адам бежал через поле к поселку. Тяжёлые берцы вязли в грязи и, громко хлюпая, словно присасываясь к земле, вырывали в воздух скомканные травянистые плюшки. В ушах звенело. Он не замечал ни собственного срывающегося дыхания, ни гулких ударов сердца. Беспрестанно облизывая соленые окровавленные губы, он думал только об одном – не отстать. Серый силуэт бегущего впереди сержанта походил на машину смерти. Четкие ровные движения словно везли его через поле. «Откуда у него силы?» – туманились мысли сознания. Шаг, шаг, еще шаг… И вдруг резкая рвущаяся боль в бедре. Ковыляющий шаг, ломающийся шаг, непонятно откуда родившаяся тошнота внутри – и, как подбитая птица, одновременно заваливаясь на бок и загребая руками воздух, Адам врезался в землю. Расплывающаяся по телу резкая боль от бедра в момент падения охватила его темнотой и потянула вниз. Сознание юноши будто перелилось через край его человеческой сущности и, покидая тело, потекло вглубь, в неизведанное. Вдруг исчезло грязное чавкающее поле, обгорелые остовы деревьев и шум боя. Душа заполнилась спокойствием. Постепенно вязкая темнота рассудка рассеивалась, и сквозь эту дымку начинал проступать другой, такой далекий сейчас для Адама мир. Мир, где они с Эвой смеялись и танцевали под медленную музыку. По сути, он и жил там последние недели. Только не физически, а мыслями, убегая туда каждую секунду, чтобы не видеть ужасов войны.

Словно наблюдая со стороны, он увидел себя двигающимся по зеркальному танцполу, посреди теплой летней ночи, прижимающим к телу тонкий желанный силуэт в дымчато-голубом платье. Адам всегда хорошо танцевал. Его учил отец, потом он окончил несколько классов в танцевальной школе в Вашингтоне, затем бросил и танцевал только для себя. Танцы с Эвой в те недолгие времена, когда они были вместе, стали для него самым пронзительным воспоминанием. Дождавшись вечерней средиземноморской прохлады, они почти каждый вечер гуляли по набережной в Яффе, заходили в разные кафе, где только слышали музыку, танцевали всласть, а потом не спали по полночи, любя друг друга как неистовые. Каждый раз, как в последний раз. И сейчас, потеряв сознание, он провалился именно туда, где был счастлив всеми гранями своей души. И где принял решение, которое изменило всю его жизнь. Ему было так хорошо в этой фантазийной агонии, куда его повергло ранение. Так сладко. Почти спокойствие. Он слышал шум волн, чувствовал теплый песок и нежные прикосновения рук.

Адаму даже показалось, что все, что было до этого: долгая мучительная подготовка вместе с Эвой, подробный разбор маршрутов и снаряжения, последние дни, и такое тяжелое расставание и, наконец, попадание на линию фронта и война – все это на самом деле страшный сон. И только сейчас, в эту минуту, он проснулся, проснулся от продолжительного, тягостного кошмара и почувствовал, что ничего не было, что Эва рядом, что войны нет. Но вдруг к этой простоте и кристальной ясности стала примешиваться прорывистая назойливая тряска, разбалтывая дурман сна и возвращая в реальность.

Когда сознание прояснилось, то он видел только белое расплывающееся пятно над собой. Пятно что-то говорило. Ко вкусу крови во рту примешался гнилостный аромат земли. Адам закашлялся, резко вздрагивая и пытаясь перевернуться на бок. Белым пятном был сержант, он равнодушно и сосредоточенно тормошил Адама за ворот и лицо и мешал повернуться.

– Нам немного осталось. Последний дом на окраине. Держи рану, – солдат дергал его руку вниз, пытаясь приложить ее к лохмотьям мяса.

Адам не слышал. Звон в ушах, который был до этого, превратился в гнетущую глухую тишину. Адам помотал головой. Тогда сержант постучал пальцем ему по лбу и показал вниз на ногу:

– Держи рану, – наконец прочитал Адам по едва различимому движению губ, и опустив глаза вниз, нащупал вложенную в ладонь раневую повязку.

Туман перед глазами рассеялся. Разорванная штанина, торчащая плоть и сочащаяся кровь не вызвали в нем ни страха, ни боли. Рана была странная и походила на разорвавшееся жерло вулкана. Он приложил к ней руку с повязкой и снова поднял взгляд на сержанта. Тот быстро оторвал кусок клейкой ленты, плотно обернул вокруг ноги несколько раз и махнул ладонью в направлении дома. Адам сощурился, пытаясь понять. Сержант снова махнул ладонью в направлении дома, потом этой же ладонью несколько раз указал вниз, словно что-то прихлопывая. Адам решил, что нужно двигаться дальше.

Ощущая по отдельности руки и ноги, словно разорванный на куски осьминог, он почти вскарабкался по плечу сержанта, и они снова побежали. Хромой хлюпающий бег. Пригнувшись. Глухота сменилась на едва слышимый отдаленный гул разрывающихся снарядов и редкие вскрики сержанта. «Тони», – Адам наконец вспомнил его имя.

Они не добежали до цели метров сто. С разрывающим воздух гулом в торец ближайшего дома прилетел снаряд, снова накрывая Адама волной глухоты. Резко покачнувшаяся земля тут же свалила его с ног. Он быстро и послушно распластался, прикрывая голову, на этот раз сам и точно так, как вчера учил его Тони. В накатывающем грохоте взрыва не было слышно звуков пролетающих над ними осколков. Выждав несколько секунд, Адам приподнял голову. Прямо перед его глазами торчал вонзенный в землю обломок арматуры. На самой его верхушке покачивался корявый цементный остов. Тони, приподнявшись на одном локте и резко двигая туда-сюда головой, смотрел по сторонам, пытаясь оценить ситуацию и принять решение. Когда их накрыли края сизой пылевой тучи, он снова вскочил на ноги и попытался поднять Адама.

Адам не сопротивлялся. Оглушенный несколько раз подряд, весь в грязи и крови, он снова хромал рядом с сержантом. Тони изменил направление, теперь они стремились к узкой лесопосадке на самой окраине поселка.

***

Перебегая от дома к дому, Эва истерично искала пристанища. Давно оставленный людьми городок смотрел на ее потуги равнодушными колючими глазницами разбитых окон. Он походил на живой измученный персонаж, у которого руки – это растекающиеся в разные стороны пустые улицы, рот – перекошенные и едва висящие на петлях двери, а сердце… Сердце его все было истерзано воронками от 80-миллиметровых снарядов и поэтому не билось. Эва чувствовала, как этот безжизненный монстр наблюдает за ней и не дает спрятаться. Она плакала и продолжала бежать. А вдалеке, на самой окраине, вызывая распирающий живот ужас, уже зарождался рокот приближающейся техники.

Она видела их раньше, на рассвете. Медленно продвигаясь на запад, колонна шла по трассе, часто останавливаясь и пропуская вперед саперов.

Пробежав через заросшие кустами канавы и редколесье и опередив колонну всего на четверть часа, она надеялась на спасение. Забыв об усталости и истертых в кровь ногах, пригнувшись, словно хитрая лисица, девушка дергала за ручки дверей, перебегала от развалин к развалинам, спотыкалась о колотые пеноблоки и искала, искала, искала. Словно пронесшийся смерч, война не оставила места для укрытия. Она порвала на куски сараи, смяла собачьи будки и разметала в разные стороны крыши с домов. Наконец на другой стороне улицы мелькнул почти целый дом. Эва осторожно и быстро подкралась к торчащим клыкам облезлого зеленого забора и выглянула на улицу. Дорога просматривалась далеко, и ей показалось, что урчание техники уже поднимает горячее марево на окраине. Время шло на минуты, если не на секунды. Она рванулась через дорогу такой же бесшумной лисьей перебежкой.

– Пожалуйста, пожалуйста, – тихо шептала она сама себе, ощущая, как внутри, в голове, в груди и в желудке, начинают дребезжать маленькие тошнотворные колокольчики ледяного ужаса.

Она проскользнула за такой же облезлый полузеленый забор и метнулась к торцу дома. Дверь черного входа была завалена листом ржавой жести. «Наверное, с крыши», – еще успела подумать она. Колокольчики становились все громче. Эва схватилась ладонями за обжигающий холодом металл и потащила лист на себя. Тот легко подался, и девушка почти засмеялась от счастья и облегчения. Колокольчики смолкли.

В эту секунду темная тень шевельнулась прямо за ее спиной.

Тяжелый короткий удар в основание шеи, сверху, будто в нее вонзили кинжал, свалил девушку с ног. Эва рухнула на бетон, разбивая коленные чашечки в кровь. Быстрая ватная темнота тут же понеслась к голове, но она, все так же не оборачиваясь, попыталась рвануться вперед. Второй удар пришелся прямо между лопаток. Девушка распласталась на земле, лишившись от удара возможности дышать.

Всё замерло. И нарастающий гул бронетехники, и равнодушный зияющий рваными дырами городок, и синее чистое небо, и она. Ее слабое беззащитное тело так красиво смотрелось среди этой пустоты и безнаказанности.

Сверху послышался тихий смех. Тяжело хрустнув сапогом у самого ее лица, темная фигура опустилась на колено. Эва покосилась вверх. Небритое серое лицо наклонилось так, чтобы она увидела, облизнулось и снова тихо засмеялось. Солдат аккуратно, но сильно, до мучительной боли в костях, придавил коленом узкую спину. Свободную руку он просунул между ягодицами и яростно сдавил плоть.

От боли к Эве вернулось дыхание. Она захрипела, хватая ртом воздух, и из глаз непроизвольно выкатились слезы. Всё, что произошло дальше, заняло не больше пяти минут, но для девушки они превратились в длинную впивающуюся в ее душу гарпунными крючками жизнь. Сильные руки схватили ее и перевернули на спину. Перед глазами мелькнула красно-белая нашивка и грязный камуфляж. Вытянувшись как струна и запрокинув голову, она устремилась куда-то вверх. Будь ее воля, то она прямо сейчас превратилась бы в белого лебедя и взмыла в небо.

Огромное тело тут же рухнуло сверху, садясь на одну ногу, а вторую хватая за щиколотку.

«Не смотреть в глаза», – мелькнуло в голове девушки. Он словно почувствовал. Быстро двинулся вперед, подминая под себя вторую ногу и садясь на живот. Запах немытой плоти и плохо переваренной пищи ударил Эве в лицо. Он схватил ее за подбородок и скулы, впиваясь пальцами в кости, и коротким движением ударил в висок. Потом еще раз и еще раз. С каждым разом удар был все сильнее и резче, разрываясь яркими вспышками в мозге и добавляя к реальности звон и искры. Последний удар пришелся прямо в ухо и впечатал сережку-звездочку в нежную кожу.

– В глаза, – зловонно прошипел солдат.

Эва медленно разлепила ресницы.

Сквозь шум сознания и слезы она увидела вместо лица темное пятно, которое обрамлялось окружающим миром, словно нимбом: чистым без единого облачка небом, все еще зелеными верхушками деревьев и темными точками косяка гусей, растянувшегося почти в правильную v-образную форму. И только посередине этого темного пятна блестели глубоко посаженные глазки.

Что было в этих глазках, от чего грудь накрыл приступ удушья, Эва сказать не могла. Глубокая тьма. Злая. Беспощадная. Голодная. От осознания безнадежности и скорой мучительной смерти, да именно это и было в его глазах – мучительная смерть, девушка непроизвольно описалась. Вернее, тело само это сделало. Может, чтобы спастись, а может, чтобы облегчить хоть что-то, что было в его власти. Эва лежала, чувствовала, как под ней расползается теплое пятно, чувствовала его ладонь, которая сдавливающими движениями перемещалась то к шее, то к подбородку и скулам, и смотрела в маленькие гипнотические глазки.

Свободной рукой человек начал шарить по зажатому телу и издавать стонущие утробные звуки. Вид ровных пожелтевших зубов и забившегося между ними кусочка еды, похожего на мягкий сыр, толкал Эву прямо в желудок. Причем, в первые мгновения она не осознавала ни черт лица, ни слов, которые он шептал, а только взгляд и этот тошнотворный вид белесого съестного среди здоровых сильных зубов. Словно это был не человек, а животное и главную опасность составляла его мерзкая клыкастая пасть, а не разум.