Книга судьбы

– Заткнись, а то врежу тебе по губам так, что все зубы посыплются! Мать, ты видишь, какой она стала наглой?

– Хватит! – взревел отец. – Я знаю господина Ахмади. Он человек уважаемый, образованный. Дядя Аббас просил его посредничества, когда тягался с Абол-Гассемом Солати из-за соседнего магазина. С тем, что решит господин Ахмади, никто не спорит. Все доверяют его слову.

Ахмад побагровел, обернулся к матери и сказал:

– Вот видишь! Нечего удивляться, отчего девчонка обнаглела. Как не обнаглеть, когда все за нее заступаются. – И, обернувшись ко мне, прорычал: – Иди с ней, иди, сестренка. Конечно же, эта девица – само целомудрие. Иди, поучись у нее приличиям.

И тут как раз в дверь позвонили. Я попросила Фаати:

– Скажи ей, что я сейчас выйду.

И, спеша положить конец спору, быстро повязала платок, попрощалась и захромала к двери.

На улице я почувствовала, как обдувает лицо холодный ветер, и постояла с минуту, наслаждаясь свежим воздухом. Морозный воздух пах юностью, любовью, счастьем. Я оперлась на Парванэ. Нога все еще болела, но я о ней и не думала. Стараясь сдержать волнение, я медленно, тихо шла по направлению к школе. Саида я увидела издали: он стоял на крыльце аптеки, на второй ступеньке, и смотрел на улицу. Заметив нас, он спрыгнул со ступеньки и шагнул вперед поздороваться. Я закусила губу – и он сразу же понял, что приближаться не следует, вернулся и остался стоять на крыльце. Глаза его погрустнели, когда он присмотрелся к моей забинтованной ноге и неуверенной походке. У меня же сердце рвалось вон из груди, к нему. Мне казалось, будто я много лет его не видела, и вместе с тем мы стали теперь ближе, чем когда виделись в последний раз. Теперь я знала Саида, знала его чувства ко мне и любила его гораздо больше прежнего.

Поравнявшись с аптекой, Парванэ обернулась ко мне и сказала:

– Ты, должно быть, устала. Передохнем минутку.

Я оперлась рукой на стену и негромко ответила на приветствие Саида.

– Сильно ли болит нога? – робко спросил он. – Хотите, я принесу вам обезболивающее?

– Спасибо, уже намного лучше.

– Берегись! – тревожно шепнула Парванэ. – Идет твой брат Али!

Мы торопливо попрощались и пошли дальше.

В тот день у нас был урок физкультуры, но мы с Парванэ пропустили его, а заодно и еще один. Нам так нужно было поговорить! Когда завуч вышла во двор, мы убежали и скрылись в туалете, а потом уселись за киоском с кофе. Под слабым февральским солнышком мы еще два или три раза перечитали письмо Саида, расхваливая его любезность, сострадательность, обращение, почерк, стиль и образование.

– Парванэ, я думаю, у меня что-то с сердцем, – сказала я.

– Что у тебя с сердцем?

– Оно странно бьется. То и дело словно в пляс пускается.

– Когда ты его видишь? Или когда не видишь?

– Когда я вижу его, сердце бьется так часто, что я задыхаюсь.

– Это не болезнь, подруга! – рассмеялась она. – Разве что любовная болезнь. Даже у меня – а при чем тут я? – сердце внезапно куда-то ухает и отчаянно бьется, когда он появляется передо мной. Могу себе вообразить, что ты чувствуешь.

– Думаешь, я буду это чувствовать и когда мы поженимся?

– Глупышка! Если ты будешь так же чувствовать себя после свадьбы, тогда и правда обратись к врачу – это уж точно болезнь.

– О! Мне еще ждать по меньшей мере два года, пока он закончит университет. Но это не так уж плохо: тем временем и я получу аттестат.

– И ему потом в армии два года служить, – напомнила Парванэ. – Если перед учебой не отслужил.

– Ну, это вряд ли. Сколько ему лет? Может быть, его и не призовут. Он ведь единственный сын, отец умер, он содержит всю семью.

– Возможно, и так. А работу легко ли найти? Разве он сможет обеспечить две семьи? Много зарабатывают аптекари?

– Не знаю. Но если придется, я перееду к его матери.

– То есть ты готова забиться куда-то в глушь и жить со свекровью и золовками?

– Конечно, готова. Я бы с ним и в аду согласилась жить. А Резайе вовсе не плохой город. Говорят, чистый и красивый.

– Лучше Тегерана?

– Во всяком случае климат там лучше, чем в Куме. Ты забываешь: я выросла не здесь.

Сладостные мечты. Как любая восторженная девушка шестнадцати лет, я рвалась ехать куда угодно, что угодно сделать ради Саида.

В тот день мы с Парванэ долго читали и перечитывали свои ответы на его письма. Сложили воедино все черновики и попытались составить нормальное письмо. Но пальцы у меня замерзли, почерк – да еще когда под лист бумаги подложен портфель – выходил безобразный. В итоге мы постановили, что я перепишу набело дома, вечером, а Саиду мы ответ отдадим на следующий день.

Тот зимний день стал одним из прекраснейших за всю мою жизнь. Мне казалось, мир принадлежит мне. У меня было все – верная подруга, настоящая любовь, юность, красота, счастье впереди. От восторга я даже не чувствовала боли в лодыжке. Да и если бы я не подвернула ногу, я бы не получила от него эти замечательные письма.

Во второй половине дня небо заволокло тучами, пошел снег. После долгих часов на холоде ногу свело, я едва могла ступить на нее. По дороге домой я тяжело опиралась на Парванэ, то и дело мы останавливались отдышаться. Наконец мы добрались до аптеки. Саид, увидев, в каком я затруднительном положении, выбежал, подхватил меня под руку и повел в аптеку – там было тепло, а улица сквозь высокие затуманившиеся окна казалась холодной и враждебной. Доктор Атаи занимался с клиентами, столпившимися у прилавка. Он подзывал их по одному, обсуждал, кому какое лекарство назначено. Все взгляды были обращены к нему, а мы, пристроившиеся на диване в углу, оставались как будто невидимками. Саид опустился на колени передо мной, приподнял мою ногу и положил стопу на невысокий столик рядом с диваном. Он бережно ощупал забинтованную лодыжку. Даже сквозь повязку от прикосновения его пальцев меня словно током ударило, я вся тряслась. Так это было странно. И он тоже дрожал. Он ласково поглядел на меня и сказал:

– Воспаление еще сильное. Не следовало вам выходить. У нас есть мази и болеутоляющие.

Он встал и зашел за прилавок. Я следила за ним глазами. Саид вернулся со стаканом воды и таблеткой. Я приняла таблетку и, когда возвращала стакан, Саид протянул мне еще один конверт. Наши взгляды встретились, и все, что мы хотели друг другу сказать, отобразилось в них. Не было надобности в словах. О боли я совершенно забыла. Никого не видела вокруг, кроме него. Все вокруг окутал туман, заглушил голоса, чужое неразборчивое бормотание. Голова кружилась, я уплывала куда-то в иной мир, но вдруг Парванэ ткнула меня острым локтем.

– Что? Что случилось? – в растерянности спросила я.

– Посмотри туда! – велела она. – Вон туда.

Приподняв брови, она кивком указала на окно. Я резко выпрямилась, сердце сильно застучало: Али стоял за окном, почти прижимаясь к нему лицом, поставив ладони козырьком над глазами и внимательно всматриваясь внутрь аптеки.

Парванэ обернулась ко мне и сказала:

– Тебе плохо? Ты желтая как куркума! – Она поднялась, вышла за дверь и позвала: – Али, Али, иди сюда, помоги нам. У Масумэ с ногой совсем плохо, ей очень больно. Я не смогу одна довести ее домой.

Али зыркнул на нее и убежал. Парванэ вернулась и сказала:

– Видела, как он на меня посмотрел? Его воля, он бы мне голову отрезал!

Когда мы подходили к дому, солнце уже садилось, стало почти темно. Я не успела нажать кнопку звонка: дверь распахнулась, высунулась чья-то рука и меня втащили в дом. Парванэ не сообразила, что произошло, и пыталась войти следом. Но моя мать вытолкнула ее на улицу с криком:

– Чтоб я тебя и близко тут не видела! Это все из-за тебя!

И захлопнула дверь.

Я развернулась, споткнулась на ступеньке и свалилась во двор. Али схватил меня за волосы и поволок в дом. Я думала только о том, как обошлись с Парванэ. Какое унижение!

– Пусти меня, дурак! – вопила я.

Вошла мать, обругала меня, прокляла и пребольно ущипнула за руку.

– Что происходит? – вскрикнула я. – Вы все с ума, что ли, посходили?

– Что происходит, распутница! – завопила мать. – Ты еще спрашиваешь? Ты болтала с посторонним мужчиной на людях!

– С каким мужчиной? У меня нога разболелась; врач из аптеки посмотрел ее и дал мне лекарство. Вот и все! Мне было так больно! И по Корану врач не считается посторонним мужчиной.

– Врач? Врач? С каких это пор мальчишка из аптеки выдает себя за доктора? Думаешь, я дура и не замечу, как ты что-то затеваешь?

– Во имя любви к Аллаху, мама! Ничего я не затевала!

Али пнул меня. Вены у него на шее вздулись, он хрипло орал:

– Ага, конечно! Я каждый день следил за тобой. Этот проходимец стоит в дверях, высматривает тебя, ждет, когда вы с той девчонкой явитесь. Все мои друзья об этом знают. Говорят мне: “Твоя сестра и ее подруга бегают за тем парнем”.

Мать стала бить себя по голове и завывать:

– Молю Аллаха, поскорее бы мне увидеть тебя на столе в мертвецкой. Ты причинила нам только стыд и позор. Как я скажу твоим братьям и отцу? – И снова ущипнула меня за руку.

Распахнулась дверь, вошел Ахмад, руки заранее сжаты в кулаки, глянул на меня налитыми кровью глазами. Он все слышал.

– Добилась своего? – зарычал он. – Вот видишь, мать! Я с самого начала говорил: если привезти ее в Тегеран и позволить ей наряжаться каждый день и шляться по улицам, ничего, кроме позора, всем нам ждать нечего. Как нам теперь глядеть в глаза друзьям и соседям?

– Я ничего плохого не сделала! – крикнула я. – Клянусь жизнью отца! Я чуть не упала на улице, меня отвели в аптеку и дали обезболивающее.

Мама посмотрела на мою ногу. Лодыжка раздулась, словно валик дивана. Стоило матери легонько притронуться, и я завопила от боли.

– Оставь! – рявкнул Ахмад. – После такого позора ты еще нянчишься с ней?

– Позора? Разве это я навлекла на наш дом позор, а не ты каждый день приходишь домой пьяный и связался с замужней женщиной?

Ахмад подскочил ко мне и ударил по губам тыльной стороной руки так сильно, что рот наполнился кровью. Я обезумела и завопила уже во весь голос:

– Разве я лгу? Я видела тебя собственными глазами. Мужа не было дома, а ты пробрался к ней. И не в первый раз.

Второй удар пришелся чуть ниже глаза, голова закружилась. На мгновение я почти ослепла.

Услышала крик матери:

– Замолчи, девчонка! Постыдись хоть!

– Погоди, я все расскажу ее мужу! – крикнула я в ответ.

Мать подбежала и рукой зажала мне рот:

– Я же велела тебе заткнуться!

Я вырвалась и в ярости продолжала кричать:

– Ты не замечаешь, что он каждую ночь возвращается пьяным? Его дважды приводили в полицию, потому что он угрожал в драке ножом. Но это, по-вашему, не позор, а если мне дали в аптеке таблетку, вот скандал!

От двух затрещин в ушах у меня зазвенело, но я уже не могла остановиться, не могла сдержать себя.

– Заткнись! Порази тебя Аллах дифтерией! Ты девушка, в этом вся разница! – Мать разрыдалась, вздымая руки к небу, и воззвала: – Боже, помоги мне! Куда бежать? Покарай тебя Аллах, вот о чем я молюсь! Пусть тебя на куски разорвут!

Я распласталась на полу в углу комнаты. Сил больше не было, из глаз сами собой капали слезы. Али и Ахмад вышли на передний двор, о чем-то перешептывались. Слезливый голос матери попытался остановить доносчика:

– Довольно, Али! Перестань!

Но Али еще не все поведал старшему брату. И когда он успел собрать столько улик против меня!

Мать крикнула погромче:

– Хватит, я тебе говорю, Али! Ступай, купи нам хлеба!

Она дала ему подзатыльник и вытолкала за дверь.

Я услышала на переднем дворе голос отца и привычные слова, которыми мать всегда его встречала:

– О! Вы уже дома, ага Мостафа…

– В такой холод покупателей нет, я закрыл магазин пораньше, – сказал отец. – В чем дело? У тебя встревоженный вид. И Ахмад дома. А где Махмуд?