Толстянка, или Семейный некрополь

В зале тоже было пыльно. Стенка, трельяж, стол, диван, посуда в стенке, тюль на окне, узор на диване, ковер – все было серым, поблекшим, безжизненным. Я заглянула в стенное отделение, где хранились мои школьные тетрадки и блокноты, которым я доверяла свои секреты, когда не с кем было поговорить. Они лежали аккуратной пыльной стопочкой. Глядя на все это, я почувствовала себя археологом на раскопках – это все интересно, но уже не имеет ко мне отношения. Той девочки, которой были ценны эти строчки на клетчатых листках, больше нет. Есть взрослая женщина, которая больше не тратит время на переживания. Женщина, которая привыкла сначала решать проблемы, а потом разбираться с тем, что она чувствует. Ладно, потом разберу и поностальгирую, решила я, закрывая шкаф. Обгоняя события, скажу, что этого «потом» у меня не случилось.

У входа были брошены коробки от бытовой техники, рядом стояли современный пылесос и электрическая швабра. Папа, покупая вещи, всегда собирал документы на гарантийное обслуживание и просил не выбрасывать коробки на время гарантии. Вот их и не выбрасывали, их закидывали в открытую комнату, сделав из нее кладовку, и забывали про них. Только сейчас я заметила, что по обе стороны арки висят полотна штор, зафиксированные боковыми держателями. Освободив шторы, я закрыла вход в зал.

В папином кабинете и комнате, служившей спальней, было чисто. Новые пластиковые стеклопакеты и балконные двери красовались на фоне ремонта, который делали, когда я училась в школе. В этих комнатах обычно много солнца. Огромные книжные шкафы и массивный письменный стол почти полностью закрывали стены, и выгоревшие обои в кабинете были не так заметны. Над столом вперемешку с папиными научными сертификатами висели разные фотографии тех, кого он считал своей семьей: его сестра, внуки, его родители. Петька и Сашка на фото были совсем маленькими в смешных новогодних костюмчиках возле елки. Я сама принесла ему это фото. Лично парни познакомились с дедом уже будучи школьниками. Я представила их друг другу, но друзьями дед с внуками не стали. Дед молчал, и внуки не знали о чем с ним разговаривать. А фотографию он повесил. Я тоже мало знаю своего папу. Знала. Ну что ж. Я знала, что он любил технику, стремился быть современным, его ценили в профессиональном мире и цитировали в учебниках для студентов вузов. На письменном столе стоял большой плоский телевизор, моноблок предпоследней модели, оснащенный почти профессиональными микрофоном и наушниками. Папа общался с людьми по всему миру, сотрудничал с различными университетами. Его регулярно приглашали выступить на конференциях очно в Европе, в Австралии, в Японии, предлагая обеспечить переезд и проживание. И каждый раз он отказывался, мотивируя чрезмерной занятостью. «Папа, зачем ты отказываешься? Если ты боишься ехать один, я могу поехать с тобой и помочь тебе. В чем проблема?» – спрашивала я его. Он долго отшучивался, но в однажды, тяжело вздохнув и выдержав паузу, ответил:

– В онлайн я живой, интересный, все еще подвижный человек. Они не знают, что приглашают к себе калеку.

– Папа, ты что, разве это может быть помехой? Напиши им, что тебе потребуется сопровождение, как человеку с ограниченными возможностями, и они тебе все обеспечат!

– Нет. Я не хочу показывать людям свою немощь.

– Но как же…

– Я все сказал. Не трогай меня. Инга обо мне позаботится.

Раздавленный собственным запретом, папа смотрел на меня из-под опущенных бровей тяжелым измученным взглядом. Мой оптимизм рассыпался, ударившись об это каменное решение, больше с такими вопросами я к нему не лезла. Просто дала Инге свой телефон и попросила обязательно позвонить, если понадобится помощь. Не понадобилась. Инга справилась без меня. Вызвала скорую и сообщила, что хоронить его не будет. Больше она никому ничего не должна.

Я села в папино кресло. Массажные ролики впились в бедра и поясницу. Казалось, что они еще теплые от папиного тела, ведь увезли его всего несколько часов назад. Или это просто тепло в квартире? Окинув взглядом стол, увидела возле клавиатуры две трубки телефона, стационарная и мобильная, все здесь, где же им еще быть. Стационарную повешу на место, а мобильник надо будет забрать с собой. Я ткнула пальцем экран: «Введите пароль или войдите по отпечатку». Просто так номера телефонов его друзей не достать. Ладно, надо будет поискать специалистов, которые смогут решить вопрос. Или как-то иначе найти способ оповестить желающих прийти на прощание. В пустой квартире раздалась звонкая трель, я вздрогнула. Это звонил мой телефон. Достав его из кармана, я приложила трубку к уху: «Алло». «Мама! Мы уже дома! Ты где?» – раздался возбужденный Петькин голос. Петя, мой старший сын, сейчас заканчивал школу, сдавал выпускные экзамены и готовился в институт. Статный плечистый, похожий на деда. Глаза только мои – зеленые. Временами очень взрослый, серьёзный, но способный смеяться в голос и веселиться от души. Такой славный возраст, когда из нескладного юноши начинает прорисовываться мужчина. Еще штрихами, но уже уверенно. Петька знал, что хотел от жизни. Он хотел создавать мосты, соединять берега, строить величественные и одновременно воздушные сооружения, способные обуздать стихию. Он готовился в строительный, а конкурс туда был всегда большой, так что расслабиться во время перехода из детства в юность позволял себе сейчас всего один день в неделю, при встрече с отцом. Сегодня суббота, время мужской семейной прогулки. Целой семьи у нас не было уже года четыре. В какой-то момент нашей с мужем семейной жизни брак развалился. Занимаясь работой, детьми, собственными делами, всем, чем угодно, кроме друг друга, мы пропустили этот момент. Вдруг оказалось, что мы, конечно, родственники, но не пара. Я посчитала честным развестись, муж не стал долго сопротивляться. Наверное, этот брак можно было спасти, но такая мысль на тот момент не пришла в голову. Да и никто не подсказал. Может оно и к лучшему. Теперь это был горячо любимый детьми воскресный папа и мужчина, занявший свое место в моем прошлом.

– Маам? Ты чего молчишь?

– Петя, дедушка сегодня умер. Я у него в квартире сейчас. Хочу взять документы. Это не долго. Скоро приеду. Найдете, что поесть?

– Ма, мы сытые. Как умер?

– Я пока не знаю подробностей. Мне позвонили. Давай, я приеду, и мы обсудим. Хорошо?

– Хорошо! Мы ждем тебя, мама!

Я нажала отбой и откинулась на спинку кресла. Если сидеть откинувшись, сквозь большое окно в глаза врывается бесконечное небо, свободное и легкое. Сегодня пронзительно голубое, как папины глаза.

Небо всегда завораживало людей, манило своей недостижимостью. Сколько не поднимайся в небо, его не объять. Ты летишь, удаляясь от всего земного все выше и выше. То, что казалось важным большим тяжелым на земле, становится мелким и не существенным с высоты. Расправляются крылья. То, что казалось непрочным, поддерживает тебя, потоки воздуха с энтузиазмом проносятся насквозь, выдувая ненужный мусор и пыль. Взлетая все выше, становишься легким и прозрачным, свободным и бесконечным, недоступным для мелочей и откровенно живым. Раскрываешься, обнажаешься навстречу ветру, а когда кураж проходит, обнаруживаешь себя среди пронзительной пустоты. Тогда в тебя вгрызается одиночество. Многие предпочитают остаться на земле, чтобы не сталкиваться с этим безжалостным сосущим демоном. Но мало кто знает, что одиночество не живет ни на земле, ни на небе, нигде снаружи – оно живет внутри каждого из нас. Такое испытание на силу духа и щедрость души. Именно одиночество демонстрирует, насколько ты далек от себя, насколько с собой в ссоре. Ни с кем-то, ни с другими, ни с целым миром – с собой. И, если ты не смог с собой подружиться, одиночество уронит тебя с любой высоты. Папа, съедаемый своими демонами, не смирившийся с немощью, отгородившийся от людей, несмотря на широкий круг ежедневного общения, был невероятно одиноким наедине с собой. В попытке сбежать от одиночества хватался за работу, статус, Ингу и кресло с массажными роликами.

Я выдернула себя из синего неба и открыла ящик стола. Папки, блокноты, огрызки карандашей, дискеты, для которых уже и носителя не найдешь. Специально хранил, или забыл выбросить? На дне ящика нашлись цветные слады в рамочке для кинопроектора. Вынув на свет, я посмотрела сквозь них на окно. На слайдах были изображены люди на отдыхе. Женщины, мужчины смеются и машут руками, дети в колясках, дети на песке, мостики, высокая трава и узкая лента реки. Мама, папа, папина сестра, папин друг с женой, среди детей были я и моя сестра. Слайды без проектора рассмотреть сложно, все очень мелко, но я уже видела эти диапозитивы раньше – это тот самый летний солнечный день, закончившийся безвозвратной трагедией.

Удобно разместившись на прибрежной травке, двое молодых мужчин устраивали место для шашлыка. Нужно было обкопать костер и воткнуть в землю палки, на которые лягут острые шампуры. Один мужчина был стройным и жилистым, танцующими движениями и взмахами рук напоминал канатоходца. Небольшие залысины на лбу намекали, что скоро он лишится значительной части своей плотной короткой шевелюры, но это произойдет не сразу. Второй, плечистый и статный, с фигурой атлета, постоянно отбрасывал со лба непослушную челку, которая стремилась поучаствовать во всем, что он делал. Парни работали слаженно, и костер уже был готов разгореться.

Рядом с мужчинами на небольшой песчаной излучине возле воды, создавая песочные нырища, возились четыре девчонки в возрасте от полутора до семи лет. Сосредоточенные на своих занятиях дети не отвлекали взрослых. Река была мелкой, так что, если кто и забегал в воду, то не погружался больше, чем по пояс. По руслу текло несколько глубже, но русло здесь почти не просматривалось. Над водой, на узких деревянных мостках стояли три женщины, вели неспешную беседу и наблюдали за детьми.

Мужчина с залысинами, папин друг, приехал на отдых со своей женой, которая по сравнению с папиной сестрой и мамой была куда более молчаливой и не особо участвовала в их щебетании, она фотографировала. Неслышно двигаясь между людьми, внезапно увидев нужный кадр, щелкала затвором фотоаппарата, и по этому звуку можно было узнать о ее перемещении.

В какой-то момент мамин голос приподнялся над рекой:

– Ради меня он прыгнет куда угодно! И в огонь, и в воду!

– Ну что ты, зачем куда угодно, – засмеялся голос папиной сестры, – сюда, например, прыгать не надо. Здесь мелко.

– Сказала, прыгнет, значит прыгнет! Мууууж!

– Девочки, вы чего? Может, не надо? – Робко ввязался голос третьей женщины. Она уже спустилась к реке и выбирала ракурсы снизу.

Сидя на корточках, папа поднял голову, автоматически отбрасывая челку со лба:

– Да, красуля моя?

Руками, испачканными в земле и саже, он почесал под носом, где, согласно моде, отращивал усы. Усы сразу стали большие, как у мушкетера, только кривоватые.

– Ты же любишь меня? – Требовательно прозвучал мамин вопрос.

– Конечно! – Папа широко засмеялся, встал и посмотрел на нее из-под сложенной козырьком ладони. На этом слайде он похож на капитана дальнего плавания, глядящего в даль с командного мостика своего корабля.

– Тогда покажи, как ты можешь нырнуть ласточкой вот отсюда! – Мама топнула ногой.

– Легко!

Никто ничего не успел сообразить, как красавчик с непослушной челкой и широченной улыбкой под земляными усами запрыгнул на мостки. Фотозатвор выстрелил за мгновение до всплеска воды.

Цветной прозрачный квадратик с изображением, где папа застыл в полете между мостком и водной гладью, лежал у меня в руках. Я всегда вздрагивала при звуках камеры, и на фото мой взгляд получался напряженным. Глядя на последний в жизни прыжок своего отца, я вспомнила, почему этот тихий щелчок выводит меня из равновесия. Что это было, папа, самолюбование, безрассудство, самоуверенность или все же глупость? И спросить то не у кого. Да и какая теперь разница. Все! Хватит! Сказала я себе и положила слайды обратно в стол. Прошлое в прошлом, настоящее требует внимания. Я уже не хотела здесь находиться, мне еще звонить в больницу и разбираться там. Не время для ретроспектив. В папке, лежащей сверху, я нашла документы на квартиру, лицевые счета, пенсионное удостоверение и еще какие-то бумаги, взяла эту папку целиком. Дома разберусь. Закрыв ящик стола, прихватив телефонные трубки, встала. Взгляд упал на нижнюю полку книжного шкафа у балконной двери. Там за стеклом, спрятанная от чужих глаз, стояла черно-белая фотография, с которой смотрела испуганными глазами девочка лет шести в смешном костюме темного ушастого зверька. Моя фотография.

Я поспешила к выходу, позвонила по стационарному телефону в больницу, узнала нужную информацию и повесила трубку на базу. У двери нашла папину сумку с паспортом и второй связкой ключей, приготовила взять с собой. Зашла в ванную комнату, набрала полотенец, укрыла в квартире зеркала. После чего захватила все приготовленное и покинула дом.

Морг. Каталоги. Место на кладбище

Большая территория больничного комплекса напоминала санаторий. Двухэтажные белые здания разных отделений кучно устроились за невысоким металлическим забором, окрашенным то ли в выгоревший черный, то ли в темно-серый цвет. Между зданиями вмещались парковые зоны для прогулок. Липы уже начали отращивать нежно-зеленые прически, травка выглядывала из земли, и в целом больничный двор представлял собой пасторальную картину. Птицы, щебечущие в кустах, дополняли образ музыкальным сопровождением. Мне нужно было пройти в самый дальний от входного шлагбаума угол, явно обособленный от основной территории. Асфальтовый пятачок, предназначенный для машин скорой помощи и катафалков, с одной стороны ограждали кусты, с другой – одноэтажное белесое строение с темными прямоугольниками дверей и решетками окон. Найдя дверь с надписью «Морг», я зашла внутрь.

В здании морга в приемной для посетителей, напротив окна с решеткой, стоял деревянный письменный стол, на котором под присмотром настольной лампы лежала тонкая стопка листов на внушительном журнале для учетных записей. За столом сидел белый медицинский халат и шапочка, которые при ближайшем рассмотрении оказались работницей морга. Ее лицо и кисти рук не попадали в круг света от лампы и смешивались с зеленоватыми стенами. Казалось, даже взгляд, который она вопросительно подняла на меня, был разбавленно-зеленым.

– Слушаю вас? – Голос прозвучал на удивление четко. Отразившись от голых стен, вывел меня из оцепенения.

– Мне сказали, что справку о смерти нужно здесь взять, – себя я еле расслышала, но женщина кивнула в ответ. Я назвала фамилию и дату смерти, и она начала перекладывать освещенные листы, пока не вытянула необходимый.

– Распишитесь! – Окруженная звуком ее распоряжения, я поставила подпись в журнале в нужной графе.

– Скажите, мне нужно будет забрать тело? Как это делается?

– Сейчас я позову того, кто у нас занимается погребением, – белый халат и шапочка вышли из комнаты, и на меня упала тишина.

Немного постояв, я присела на стул возле двери. Дверь выходила прямо на улицу, но каким-то странным образом отсекала все звуки. Сидя внутри, я чувствовала себя полностью отрезанной от мира живых, хотя до другого мира было далеко. В этой почти пустой маленькой комнате от стен отражался только звук тишины и голос безликой женщины. Наверное, если бы здесь висели часы, они бы тикали оглушительно. По крайне мере мне так казалось. Но часов здесь не было, как и времени. Сколько его прошло, много или мало, я не знала, когда отворилась дверь в глубину здания, и белый халат вернулась вместе с мужчиной в черном костюме.

– Вот, – снова внушительно сказали стены. Мужчина подошел ко мне неслышным шагом и очень мягко указал на уличную дверь: «Пройдемте».

Мы вышли в больничный двор.

– Нам сюда.

Не успев как следует вдохнуть, я зашла в соседнюю дверь. Там стояли стол и два стула. Если бы не узкое окно, выходящее на улицу, можно было подумать, что мы зашли в бежевый лифт.

– Присаживайтесь, – мужчина указал на стул напротив окна, и мы сели, – Вам не нужно забирать тело, мы все делаем сами, привозим усопшего в точку прощания с родственниками и организуем захоронение так, как вы хотите. Вы будете решать, как именно хоронить?

Говорящий сидел спиной к окну, но это не мешало его рассмотреть. Лицо деликатное, в глазах не было жалости, но было какое-то внимательное сочувствие. Даже если это всего лишь профессиональная мина, она была очень кстати. Говорить о похоронах и тем более принимать какие-то решения мне еще не приходилось, и я не знала, что ответить.

– А кто должен решать? – спросила я.

– Обычно решают те, кто оплачивает процесс. Вы будете оплачивать? Или кто-то из родственников?

Мы разговаривали как люди, обсуждающие что-то обыденное, ежедневное. Его голос ни от чего не отражался и направлял свое звучание только на меня. Несмотря на то что говорил мужчина не громко, слышала я его хорошо. Голос успокаивал и не давал заснуть, поглаживал и удерживал в реальности. Я подумала, что для этого человека сочувствие – всего лишь работа, навык, отшлифованный опытом.

– Сколько раз в день вам приходится разговаривать с родственниками о похоронах?

– Иногда несколько за день, иногда один или не одного.

– Вы не устаете? Не все же ведут себя спокойно?

– Нет, не все. Самые близкие, как правило, с трудом разговаривают, выйдя из морга. Поэтому я уточняю у вас, вы ли принимаете решения. Кто вам покойный?

Я молчала, разглядывая светлый кусок неба за его спиной. Он ждал. За окном постукивали каблуками редкие прохожие, шуршали шинами и хлопали дверьми скорые и машины, привозящие тех, кому уже некуда торопиться. В комнате-лифте очень хотелось спрятаться. Закрыть глаза, обхватить себя руками и начать мерно покачиваться на стуле, не о чем не думать, и ничего не решать. Мужчина, сидящий напротив молча ждал. Примерно моего возраста, аккуратная стрижка, костюм и рубашка словно только что из магазина, ногти короткие и чистые, гладко выбритое лицо. Если он перестанет дышать и моргать, его можно принять за манекен, настолько смягченным и нивелированным было все, что он транслировал. Я бы сказала, ни единой провокации, ни сучка, ни задоринки – не к чему придраться. Он был похож на всех мужчин разом, вызывая доверие, и не похож ни на кого, избавляя от ассоциаций. Если он продолжит молчать, его невозможно запомнить. Человек-тень, человек-невидимка, размытый силуэт за плечами скорбящих. Координатор последнего пути.

– Это мой папа. Его хоронить буду я.

Человек-невидимка достал каталоги с фотографиями того, что требовалось для похорон: гробы, одежда усопшему, цветы, ленты и еще куча разных мелочей. Минут тридцать ушло на то, чтобы выбрать по каталогам все, что нужно. Это мало чем отличалось от просмотра журналов в каком-нибудь салоне по продаже изделий для красоты или ремонта. Беседа продолжалась неспешно: «Будете ли вы брать красный или темно-бордовый? Лента может быть шириной десять или пятнать сантиметров. Какого цвета галстук к костюму вашего папы вы хотите выбрать? Нужны ли ботинки с подошвой или достаточно пришить ткань?»

Я указывала пальцем на нужные мне атрибуты, постепенно теряя связь с происходящим. Прозвучавший вопрос вернул меня в реальность:

– Где планируете хоронить, у вас есть место на кладбище?

Место на кладбище. У меня нет. И у папы нет. Никто не планировал умирать. Что теперь делать? Я подняла глаза на мужчину:

– Нет. Места нет. И как быть?

– Места, которые мы предлагаем находятся за городом. – Он назвал адреса пригородных деревень, до которых ехать не меньше полутора часов на машине. Я представила себе далекое незнакомое кладбище и покачала головой.

– Есть ли еще варианты?

– Если вы пока не решили с захоронением, вы можете заказать кремацию, а потом определиться с местом. Кремация будет дороже.

Да, рассматривать каталоги проще, чем думать. Сейчас мне предстояло принять решение. Я достала телефон и набрала номер:

– Але! – Мама, как обычно, в приподнятом настроении.

– Мама, у нас есть места на кладбище, где мне хоронить папу?

– Вот еще! Он нас не предупреждал, что умрет. Мы не готовились!

– Мама, я сейчас занимаюсь организацией похорон и пытаюсь выбрать место. Ты можешь мне что-нибудь подсказать?

– Что ты меня глупости спрашиваешь? Занимаешься и занимайся! – Знакомое раздражение разбавило голос. Смех на заднем фоне в трубке казался невероятно громким. – Сама думай! Не к моим же родителям его хоронить!

Из трубки послышались гудки. Я убрала телефон.

«К родителям!» – застряло в моей голове. Точно! Спасибо, мама! Все папины родственники были похоронены на кладбище недалеко от города, откуда он родом. Его родители, бабушки и дедушки, его сестра, ушедшая раньше него, – все они лежали под сенью берез недалеко от тихой деревушки возле небольшой еще действующей церкви на кладбище, где, как говорили, уже и не хоронили вовсе. Но это был нужный вариант. Ехать туда на машине почти полдня, или на поезде, или на электричке. Уже не важно. Это семейное захоронение, значит и папу нужно отвезти туда.

– Мне нужна кремация.

Координатор кивнул, посчитал итоговую сумму и протянул мне список заказанных услуг. Оплатив, я вышла на улицу.

Патологоанатом. Старушки. Неизбежность

Весенний воздух показался морозным. Солнце светило сквозь распускающуюся листву и умножало птичий щебет. Закуток больничного двора возле морга удерживал тишину, сглаживая звуки. Я вдохнула. Рядом хлопнула еще одна дверь уже без надписи, и на улицу вышел крепкий мужчина с лицом, заросшим так, словно бриться уже было поздно, и проще отрастить бороду. Он неспеша закурил. «Патологоанатом» – обернувшись прочла я на его бейдже. Он посмотрел на меня и протянул полупустую пачку с сигаретами, я мотнула головой. Не курю. Пачка скрылась в кармане не очень белого халата. Здоровяк затянулся и выпустил облако. Я смотрела, как сигаретный дым рисует тени на асфальте.

– Скажите, – неожиданно для себя обратилась я к стоявшему рядом, показывая справку о смерти, – папу вы вскрывали?

Мужчина, прищурившись, сквозь дым скосил глаза на бумажку:

– Я.

– От чего он умер?

– Это скоропостижный рак. Съедает от трех месяцев да полугода. Метастазы в кишечнике и в легких. Вы не знали? Ему должно было быть очень больно.

– Папа после травмы не мог чувствовать боль, – я попыталась заглянуть в глаза говорящего, – женщина, с которой он жил, сообщила только, что папа в последнее время жаловался на горло, что трудно было говорить. И мама говорила, что он простужен. Я предлагала положить его в больницу! А они лечили его от простуды!

Голос на последних словах у меня сорвался, словно это не у папы, а у меня болело горло. Захотелось кричать. Кричать и, схватив кого-нибудь за грудки, трясти и спрашивать – как же так!

Патологоанатом смотрел сквозь меня. Он снова неспеша затянулся и почесал подбородок:

– Ну да. В теле не мог, чувствовал горлом.

– Мне сказали, что он умер в машине скорой помощи. Может можно было что-то сделать?

– Его бы все равно не довезли. Метастазы сильно разъели внутренние органы. – Он говорил, одновременно пуская дым. Глядя, как плотное щетинистое лицо растворяется в сигаретном тумане, я проваливалась в забытье. Горечь дымного запаха, забиравшаяся в ноздри с порывами воздуха, возвращала меня в реальность. – А кто у вас вызвал скорую, соседи? В скорой никого не было из близких.

– Инга вызывала. Которая с ним жила. Она не захотела ехать, а мне не позвонила. – Я по-детски потерла нос и всхлипнула.

– Вот оно что, – неспеша звучала дымная иллюзия, – не вините старушек. Наверное, они лечили его, как могли. Люди боятся терять и оттягивают неизбежное. Страшно смотреть, как умирает близкий. Но. Когда разрушено больше, чем можно спасти, остается только смириться и отпустить. Соболезную.

Мужчина закончил дымить, потер окурок о стенку урны и скрылся за безымянной дверью. Исчез. Я осталась стоять. Туман рассеивался. Цвета на больничном дворе оживали. На пустыре внутри моей головы, мерно ударяясь о череп, перекатывалось от виска к виску слово «старушки». Старушки, хоть и ласково, но это уже про смерть, это немощное, состояние степенного увядания. «Смириться и отпустить», – так сказал дымящийся призрак в несвежем халате, распознающий жизнь по ее останкам. Смотреть, как умирает близкий действительно страшно, еще страшнее видеть, как близкий не умирает, и не живет. Старость. Здесь, нет развития или роста. Это завершение процесса. Трансформация, осмысление и готовность уйти. Ни мама, ни Инга никак не подходили под это определение. Мама, давно бабушка двоих внуков, но при этом ежеминутно молодящаяся женщина неопределенных лет. Не говорите ей, что она вот-вот перевалит за семьдесят, столкнетесь с решительной отповедью на тему невоспитанности и бескультурья в напоминании женщине о возрасте. Конечно, разрушаться пока еще не зачем, но что-то же уже должно поменяться в восприятии мира. Зачатки мудрости проявиться что ли. Инга вообще девушка на выданье, перешагнувшая полвека и застрявшая во времени. Она, конечно, моложе и папы, и мамы. Наверное, у нее еще все впереди. Она умна, образована, воспитана. Но и это все не про мудрость. Папе было за семьдесят, он еще строил планы и не собирался подводить итоги. Или не успел. А что, если он ушел, потому что не смог принять старость? Никто из них даже не думал о смерти. Только я. Я стою в этом больничном дворе и думаю о смерти. Может это я старушка? Голова превратилась в гудящий колокол. И этот колокол звонил о смерти папы и о чем-то еще, чего мне пока было не понятным. О чем-то большом и недостижимом, о том, что могут знать те, кто обретет мудрость в своей трансформации. Те, кто принимает старость, как часть жизни. Мудрость души. Интересно, в каком возрасте женщина становится мудрой. А мужчина. Если стал мудрым, ты уже старик или старушка? Но если мама и Инга старушки, отчего же от них не добьешься мудрости? Что, если отодвигая старость до последнего, можно и вовсе забыть про душу. Бум, бум, глухо отозвалось внутри черепушки. Хватит, ответов я не дождусь. Пора нести эту голову домой, иначе она взорвется. Поежившись то ли от мыслей, то ли от весеннего солнца, я запахнула плащ, туго завязала пояс, поправила на плече сумку и, сунув руки в карманы, стремительно пошла на выход с больничной территории.