Зеленая ведьма: Попаданка для дракона. Книга 1

УДАР! Не боль – ЧУЖОЕ. Лед и пламя, сплетенные в ядовитую гадюку, впиваются в мозг. Это не болезнь – это ПРОКЛЯТИЕ. Древнее, чуждое, пожирающее жизнь. Мой дар – Виа – бьется о стену этой магии, как мотылек о стекло. Не может пробиться! Лишь цепляется за рвущийся хаос, и каждый осколок – нож в сознании. ГОЛОВА РАСКАЛЫВАЕТСЯ! Чужая магия лезет под кожу, жалит ледяными иглами. Вырываю руку. В горле – ком, рыдания душат. Бессилие. Я не могу! Мой дар бесполезен! Гонец Солáрии был прав… Вечность в подвале… Сортировать лепестки… Они станут моей кожей…

Я вырвалась из сна с тихим стоном, сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет. Лагерь. Треск костра. Запах дыма и земли. Ледяное эхо ее отчаяния сжимало горло, смешиваясь с моим собственным ужасом. Я глубоко, судорожно вдохнула, пытаясь отделить свой страх от чужого, реальность от кошмара.

Вот почему она сбежала… Не от лени. Не от трусости. Ее дар был беспомощен против этой… скверны. Ритуал – последний крик в бездну.

Статуя пристально смотрел – его глаза-щелки в темноте светились, как у совы. Я резко отряхнулась, будто стряхивая липкую паутину кошмара, и потянулась с преувеличенной небрежностью, которую тут же выдала дрожь в коленях.

Уснуть? Ха. Попытки были обречены. Образы увядающих Лилий и ее безмолвного вопля вертелись перед глазами. Мысли о драконе, одном дне и подвалах Солáрии сжимали виски тисками. А еще предательски заныла та самая мышца на шее, которую всегда заклинивало при стрессе еще в Сочи, во время сдачи бюджета.

«Идеально, – с горькой иронией подумала я, безуспешно ворочаясь на жесткой земле. – Сердце колотится, все болит, а дракону завтра докладывать стратегический план по спасению его цветочков…»

Бессонница стала невыносимой пыткой. Возможно, именно эта гремучая смесь страха, бессилия и абсурда и выжала из моего перегруженного мозга тот сюр… Укутавшись в плащ, пахнущий дымом и Гвендой, я наконец провалилась в тяжелую, беспокойную дрему.

Стою в стерильной оранжерее из стекла и стали. Моя родная. Только за огромными окнами – не Сочи, а заснеженные Хрустальные Пики, и тени драконов режут туман, как истребители. Передо мной – Он. Каэльгорн. В строгом, темном камзоле, до боли напоминающем мой старый, затасканный директорский пиджак. Его золотые глаза-щелки изучают отчет… в светящемся магическом кристалле? На страницах мелькают стилизованные драконы и геральдические лилии. Сюр.

«Неэффективно, Флорен, – его голос – усталый начальник отдела с подкладкой из далекого рычания. – Бюджет королевского конфетти трещит по швам. А Лилии… – Острый ноготь (коготь?) тычет в цифры. – Проект „Огненное Цветение“ проваливается. Дедлайн был вчера. Ваши предложения?»

Открываю рот, чтобы выдать гениальную идею про капельный полив и био-удобрения…

РРРРРРЫЫЫК!

Я вздрогнула, открыв глаза. Не от крика Горгульи. Земля подо мной дрожала, а воздух рвал реальный, оглушительный рев, эхом раскатившийся по горам. Настоящий дракон будил Пики. И мои последние надежды на спокойный завтрак.

– Подъем! Рассвет! – рявкнул Горгулья, пинком туша уголек костра.

Я вскочила, отряхивая остатки сна и холодный пот. Грудь сжимал ледяной ком страха, а под ним бешено билось сердце – смесь абсурда от сна и дерзкого возбуждения от вызова.

Дракон-начальник, квотирующий конфетти?! Бюджеты?! Мой мозг явно пытается меня успокоить, запихивая апокалипсис в знакомую папку с надписью «Работа». Галлюцинации менеджеров среднего звена.

– Оптимизировать надо не только маршрут, – пробормотала я, разминая затекшую спину и ту самую злополучную мышцу на шее. – Но и сновидения. Полный сюрреализм… хоть и полезный. – Хотя идея поговорить с драконом на языке KPI и сроков… заманчива.

Камешек в кармане был теплым, как живое утешение. Я посмотрела на розовеющие, неприступные вершины Хрустальных Пиков. Ладно, Каэльгорн. Тебе – твои Лилии. Мне – не гнить в подвале Солáрии, сортируя лепестки для ее дурацкого конфетти. Общая цель. Жесткий дедлайн. А я, Валентина Сидорова, знаю толк в выполнении плана под прессом обстоятельств и начальства. Готовься, дракон. Твоя «Зеленая Ведьма» везет не только дар, но и стратегию. И мешать стратегиям Сидоровой – себе дороже. Проверено на буйных ботаниках.

– Статуя! – крикнула я, подходя к своему коню. Конь нервно переминался, фыркая, чувствуя скорый старт и напряжение в воздухе. Я похлопала его по шее, ощущая под пальцами горячую, влажную кожу и напряженные мускулы. – Пять минут на разминку! И коням тоже! Эффективность на холодных мышцах – ниже плинтуса! Нам же «как от Пожирателя Теней» мчаться, а не ковылять, как улитки после дождя!

Статуя, не проронив ни слова, подал руку. Его латы были ледяными даже сквозь рукав. Я вложила в его ладонь свою – и он легко вскинул меня в седло. Его глаза-щелки впились в меня. И в них мелькнуло нечто новое. Не лед, не подозрение. Острое, хищное любопытство. Как будто он наконец разглядел не просто странную садовницу, а… сложную, неизвестную породу, за которой интересно наблюдать. Горгулья фыркнул, на этот раз беззвучно, но его шлем был повернут в нашу сторону.

Конь рванул подо мной. Но на этот раз я неслась не как мешок с картошкой, а как главный агроном на выезд к аварийному объекту. С миссией. И с диким, почти дерзким желанием доказать этому дракону, что подвалы – не для Сидоровой. Угол будет её, хорошо освещенный, с видом на сад и обязательно с кофемашиной. Хотя бы мысленной.

Глава 4: Каменное бремя

Гранит Зала Предков леденил ладонь. (Где-то внизу, глухо звучал лязг решетки. Вассалы. Вечный гул муравейника под ногами). Я стоял у окна, впиваясь взглядом в багрянец заката над Пиками. Их ледяные клыки – не успокаивали, а напоминали о вечном грузе. Воздух был густой, прогорклый от озона и пыли веков. Как мысли. (И этот проклятый зуд под лопаткой, где старая чешуя отходит после стычки с горным троллем…)

Тук. Тук. Тук. Глухой стук посоха о базальт. Отец. Ториан. Замер. Его молчание – плотнее скалы. Сдавило грудь, пока не развернулся.

Взгляд – сталь, выдержанная в тысячелетних ледниках. Ни тепла. Лишь холодный расчет Владыки Пиков. Ожидание. Всегда ожидание.

– Клан Горлумнов. – подземный грохот его голоса. Никаких «сын». – Дань прекратили. Забились в щели, как крысы и шепчут о немощи Дома Черных Драконов. О том, что Лилии гаснут… а с ними наша мощь.

Немощь. Слово повисло, ядовитое, обжигающее язык. Внутри – расплавленный свинец гнева рванулся к горлу. Горлумны… жалкие троглодиты!

– Забыли вкус драконьего пламени? – рев мой сотряс гербы, сбивая древнюю пыль. Чешуя под кожей заструилась огнем, жаждая вырваться, спалить! – Напомню. Покрою пеплом их норы!

Ториан не дрогнул.

– Пепел – доброе удобрение. Но сыпать его надо до всхода сорняков мятежа на других склонах. – Взгляд, тяжелый как обвал, скользнул к Саду. – Бал – выбор твоей невесты. Должен стать демонстрацией неугасимой силы Монтфортов. Лилии обязаны возгореться. Иначе Горлумны – лишь первая трещина. Их шаманы чуют дрожь камня, слабость уз Пиков. Увядшие Лилии – надо восстановить наше величие. – Повернулся уходить. – Мать ждет. Она… вне себя. – Никакого сострадания. Констатация новой головной боли. (Ее истерики… хуже осады троллей).

Едва шаги затихли, воздух пропитался удушливой сладостью духов и звоном – нервным, как бьющееся стекло. Солáрия.

Впорхнула, ядовитая змея в платье из пламени и лунного шелка. Красота – ослепительная, безупречная, мертвая.

– Каэльгорн! Драгоценный! – ее голос – шелковый кинжал с ядом. – Мастер церемоний – в панике! Четыре дня! Четыре! Ткани – пропали! Оркестр – не играет! – Заломила руки, симулируя обморок. – А конфетти! – визг. – Должен быть безупречным! Каждый лепесток – алый, как свежая рана! Иначе, что подумают? Эти… Горлумны?! Что Дом Черных Драконов, Монтфортов, выдыхается? Цветы взрастить не в силах?! – Вечный фарс. Ее тщеславие – важнее трещащего королевства. – Весь двор! Бал должен сделать ТРИУМФ! Иначе… – в глазах мелькнула подлинная звериная ярость, – …эти твари решат, что им все дозволено! А эти Лилии! Гниющие уродцы!

– Лилии воспламенятся! – прорычал я, гранит под ногами впитывая жар моего раздражения. (Челюсти свело так, что хрустнуло). Вечное конфетти! Пока пророчество крошится в пыль!

– Но когда, сынок? Когда?! – ледяные пальцы впились в запястье. (Как тогда, в семь лет, когда тащила примерять дурацкий бархатный камзол). Сдержал вздрагивание. Прикосновение морского слизня. – Эта твоя… шептунья! Эта «Ведьмочка»! Шпионы докладывают – они устраивают привалы! Она копается с придорожным отребьем! Время утекает, Каэльгорн! Сквозь пальцы!

Флорен. Имя вспыхнуло углем ярости и… смутного тяготения. Близко. Завтра на рассвете. Последняя ставка Лираэндора… а она возится с бурьяном? Гнев взметнулся – белый, палящий. (Как вечная капель в Соборе Предков, сводящая с ума!).

– Она будет здесь завтра на рассвете, – слова упали каменными глыбами. – День. Один. Если не справится… – Не договорил. Удел неудачницы известен. (Сортировка лепестков… вечность под присмотром Солáрии…)

– О, я устрою ее! – сладостная жестокость зазвенела. – Для нее есть местечко… рядом с печами конфетти. Там так жарко от огня… и слышен каждый удар молота, дробящего алую шелковицу в пыль. Очень… назидательно. – Улыбка – чистый яд. Провал бала требовал козла отмщения. Живого. (Ее глаза уже видели эту картинку – и радовались).

Исчезла. Оставила шлейф духов и свинцовую тяжесть. Я остался. У окна. Багрянец сумерек сгущался, как кровь в ране. (Почему этот цвет напоминает ее проклятое платье?) Гранитная ноша давила на плечи, въедаясь в позвонки.

Истинная Пара. Проклятое пророчество. (Запах духов смешался со сладковатой вонью Сада в ноздрях). Ключ к силе, вплетенный в Кровь и Камень. Веками искали ТУ. (Вспышка: алый лепесток, черная язва на нем – как глаз). Лилии – первый проблеск… и укор. Они чахнут. (Треск! Камень под ногой? Нет… в груди). Что, если это мираж? Ложь для дряхлеющих драконов? (Прах. Как тот пепел Горлумнов, о котором врал отцу). Тогда наша мощь – мираж. Право на Пики – пыль. Горлумны – начало конца.

А теперь… эта прополка грядок. Последняя ставка старика. «Дар ее уникален, — шептал в памяти голос Лираэндора. – Не властвует, а внимает. Может, Лилиям нужно… понимание?» Понимание? От деревенской девченки? (Ставка? Плевок в пустоту!). Истинная Пара? Бал невест? Бред! Где ты, Лираэндор? Роешься в пыльных свитках, пока я несу эту глыбу? Или вера твоя – предсмертный бред старика?

Боль. Острая, рвущая. Кулаки сжались – когти впились в ладони. Теплая золотистая кровь проступила сквозь кожу. (Глупо. Но боль… настоящая). Не только ярость. Боль Сада. Моя агония. С каждым угасающим бутоном что-то рвалось внутри. (Связь… древняя, проклятая пуповина). Ослабевала хватка с камнем Пиков, с самой сердцевиной силы.

Не выдержал. Покинул гнетущую твердь Зала. Ноги понесли туда. В Сад Сердца. Воздух обволок лицо влажной, сладковато-тошнотворным саваном разложения. (Пахло, будто смешали духи Солáрии с гнилью… и пролили). Мои Лилии. Символ. Проклятая надежда. Каждый стебель – поникший остов. (Как скелеты драконов в Пещере Предков). Алый шелк лепестков, изъеденный черными язвами. Их немой стон вибрировал в костях – тонкий, высокий звон смерти. Подошел. Споткнулся о неровность плиты – сердце екнуло. К самой величественной. Пальцы… сами протянулись… коснулись холодного стебля.

УДАР!

Не боль растения. Моя пытка. Сквозь руку – в грудину. В клыки. В мозг! Острая, как сломанный клык… как тогда, на Охоте… Слабость подкосила ноги. Связь Крови и Камня – живая, рвущаяся нить. По ней утекала жизнь. Умрут Лилии – ослабею я. Падет Дом Монтфортов владык Черных Драконов. Пророчество – насмешка. Горлумны – начало конца. Вечность в подвале… ее вечность…

Резко рванул руку назад. Сжимая окровавленную ладонь. Ярость сменилась ледяной, всепоглощающей пустотой. Гранитная ноша. На плечах. На сердце. (Кровь капала на базальт. Тихий звук: кап… кап…)

Завтра на рассвете, Флорен. Мысль – желчь на языке. Один день. Не обмани последний бред старика. Взгляд упал на почерневший бутон. Или твой «назидательный» угол у печей… станет преддверием моего конца. И гибели всего.

Тяжесть веков рухнула, не оставляя воздуха. Я стоял среди смерти и тлена. Запах гнили въедался в ноздри. Каменные стены смыкались. Плиты склепа. Гранитная ноша. Вечная. И некому было принять ее часть. Никто. Никогда.

Глава 5: Замок Хрустальные Пики

Конь подо мной споткнулся, выбивая последние клочья воздуха из легких. Мы мчались не «как от Пожирателя Теней» – мы мчались так, будто сам Пожиратель был у нас на хвосте и страшно злился, что обед удирает. Горгулья (мой персональный мрачный буксир) и Статуя (мой «водитель», чьи латы к концу пути вросли мне в спину, как вторая кожа) не снижали скорость даже перед циклопическими воротами замка. Ворота – не то слово. Это были челюсти. Челюсти из черного, отполированного временем и, вероятно, драконьими хвостами, камня. Они зияли в скале, обрамленные резьбой, изображавшей драконов, пожирающих что-то невнятное, но явно несчастное.

– Его Высочество ждет! – рявкнул Горгулья куда-то вверх, в сторону зубчатого парапета, где маячили фигуры в доспехах попроще, но не менее угрюмых. Его голос, искаженный шлемом, эхом отразился от каменных глоток ворот.

Щ-КЛАААНГ! Массивные створы начали медленно, со скрежетом, смыкаться за нами, как только мы влетели внутрь. Звук был таким окончательным, что у меня похолодело все внутри. Ловушка захлопнулась. Добро пожаловать в ад, Флорен Сидорова. Срок годности твоей свободы – один день.

Но мысли о подвалах Солáрии и драконьем дедлайне тут же потонули. На меня навалилось оно. Не шум – тишина. Густая, тяжелая, как расплавленный свинец. Не холод – ледяное, безжизненное давление. Виа.

Обычно Виа – это шепот, гул, песня жизни. Травы, деревья, даже упрямый Лунный Огурец – все они звучали. Пусть иногда визжали, как оголтелые, но звучали! Здесь же… Здесь была глухота. Каменная. Абсолютная. Замок Хрустальные Пики не просто стоял на скале. Он был скалой. Вырубленный, выдолбленный, отполированный. И каждая его плита, каждая колонна, каждый уступ вопияли в моем даре одной и той же немой, давящей песней:

СТАРОСТЬ. ТЯЖЕСТЬ. ВЕЧНОСТЬ. ХОЛОД

Это был не шепот камней, как в горах по пути. Это был рев ледника, загнанный вглубь и замороженный в тишине. Давящий. Вымораживающий душу. У меня закружилась голова, затошнило. Я вцепилась в гриву коня, пытаясь дышать. Воздух был чистым, разреженным, пах озоном, как после сильной грозы, и… пустотой. Ни пылинки жизни, кроме нас, жалких человечков, и наших коней.

– Слезай, – бросил Статуя, уже стоя на земле. Его голос прозвучал приглушенно, словно сквозь вату этой каменной немоты.

Я сползла, вернее, рухнула с коня. Ноги, затекшие и дрожащие, едва держали. Я оперлась о холодную стену… и едва не отдёрнула руку. Камень здесь не просто молчал. Он высасывал. Как сухая губка – тепло, силу, саму жизнь. Тонкий, ледяной ток тянулся из пальцев вглубь монолита. Проклятые драконы. Они не просто строят из камня. Они его… подчинили?

– Двигайся, – подтолкнул меня Горгулья. – Не задерживай процессию.

Мы шли по мощеному двору, окруженному башнями, которые впивались в свинцовое небо, как копья. Окна-бойницы смотрели сверху бездушными черными щелями. Ни единого растения. Ни кустика, ни травинки. Только камень, камень и еще раз камень, отполированный до зловещего блеска. Давящая аура замка усиливалась с каждым шагом. Виа кричала внутри тишиной, предупреждая: Беги! Здесь нет места живому! Даже камешек Гвенды в моем кармане, обычно теплый и успокаивающий, казался ледяным.

– Его Высочество примет тебя завтра на рассвете, – процедил Статуя, останавливаясь перед еще одним, меньшим, но не менее неприступным порталом. – До этого – твоя вотчина. Сад Сердца. – Он кивнул куда-то направо, где узкая арка вела… вглубь еще большей каменной глыбы. – Орвин ждет. Он покажет. Не вздумай сбежать. Стены… бдительны.

Он произнес это без угрозы, как констатацию факта. От этого стало еще страшнее. Горгулья фыркнул – звук, похожий на лопнувший мех. Они развернулись и ушли, их шаги гулко отдавались под сводами, пока не растворились в каменной пасти какого-то коридора.

Я осталась одна. Посреди каменного мешка. Давление Виа сжимало виски тисками. Сад Сердца. Название звучало как злая насмешка. Какое сердце может биться в этой каменной гробнице? Я сделала шаг к арке, чувствуя, как каждая клеточка тела вопит против этого. Вдруг…

– Флорен? Дочка Эллы? Это ты? – Голос. Теплый. Низкий. На удивление… живой. Он прозвучал как глоток горячего чая в ледяной пустыне.

Из тени арки вышел человек. Невысокий, плотный, в грубом холщовом фартуке, перепачканном землей (земля! здесь?!), и потертой кожанке. Лицо – морщинистое, как печеное яблоко, обветренное, но с добрыми, очень усталыми глазами цвета лесной чащи. В его густых седых бровях застряла былинка. Он вытирал руки о фартук, оставляя новые грязные разводы.

– Орвин? – выдохнула я, имя всплыло из записки настоящей Флорен. «Найди. Поможет».

– Он самый, дитятко, он самый! – Он улыбнулся, и морщины разбежались от глаз лучиками. – Гвенда писала, что ты едешь. Господи, до чего ж тебя помяли! – Его взгляд скользнул по моей запыленной, помятой одежде, по лицу, которое, я уверена, выражало полную катастрофу. – Ну, идем, идем, не стой на сквозняке! Холодина тут, хоть и лето на дворе. Каменные стены – ледники, ей-богу. – Он засеменил вперед, махнув мне рукой, чтобы следовала.

Я шагнула под арку, вслед за ним. И – о чудо! – давление Виа… слегка ослабло. Не исчезло, нет. Каменная глухота все еще висела свинцовой пеленой. Но теперь в ней чувствовался… слабый, дрожащий пульс. Что-то живое. Крошечное. Глубоко под камнем. Или за ним?

Орвин вел меня по узкому, слабо освещенному коридору. Стены были грубыми, неотполированными, местами покрытыми темным мхом.

– Не пугайся вида Сада, дитятко, – заговорил он по дороге, понизив голос до доверительного шепота. – Видал я их много, садовников, что Его Высочество привозил. Сильных магов, принцесс кровных… Всех. – Он тяжело вздохнул. – Всех, как один, вид Сада… сражал наповал. А ты и так с перепугу, поди, белее стены. Но ты… ты другая. Гвенда писала… – Он обернулся, его усталые глаза внимательно изучили мое лицо. – …что у тебя Дар особый. Слышать. Не командовать, а слушать. Так?

Я кивнула, слова застряли в горле. Его простая доброта, его земляной запах (настоящий! не камень и не озон!), его усталые, но теплые глаза – все это было таким резким контрастом со всем, что я видела и чувствовала с момента пересечения границы Вердании, что я готова была расплакаться. От облегчения. От усталости. От страха.

– Вот и хорошо, – он снова улыбнулся, ободряюще. – Может, твой Дар… он и нужен. А я… я тут сторож. Да землю копаю, когда что подсадить надо. Да поливаю. Стараюсь, как могу. Но они… – его голос дрогнул, – …они не слушают. Гибнут. И с каждым днем… все хуже. – Он остановился перед массивной дубовой дверью, окованной железом. Повесил на гвоздик фонарь, который нес. – Готовься, дитятко. За дверью – Сад Сердца. И наши бедные, умирающие Лилии. – Он положил свою шершавую, покрытую мозолями и землей руку мне на плечо. Тепло от него растопило немного лед внутри. – Держись. Я тут. Помогу, чем смогу.

Он толкнул тяжелую дверь. Она открылась со скрипом.

И волна. Волна тошнотворно-сладкого запаха гниющей плоти и увядших цветов ударила мне в лицо, смешавшись с всепроникающей каменной немотой Виа. Запах смерти. Запах конца.

Орвин шагнул внутрь, жестом приглашая меня.

– Входи, Флорен. Входи в самое сердце нашей беды.

Я сделала шаг. В сердце камня. В сердце смерти. Навстречу увядающим Лилиям и одному дню, который отделял меня от вечности в подвале Солáрии. Спасибо, Орвин. Хоть один глоток доброты в этом каменном аду.

Глава 6: Сад Сердца

Запах ударил, как кулаком в солнечное сплетение. Тот самый, сладковато-тошнотворный, знакомый по видению от настоящей Флорен. Но вживую он был в сто раз хуже. Он висел в воздухе густым, липким туманом – смесь гниющей плоти, переспевших фруктов и какой-то химической сладости, словно кто-то пытался замаскировать смерть духами и потерпел жалкую неудачу. Я зажала рот и нос платком, сдерживая рвотный позыв. Орвин рядом лишь тяжело вздохнул, его усталое лицо стало еще мрачнее.

– Вот они, дитятко, – прошептал он, шагнув вперед. – Наши бедные красавицы…

Я переступила порог – и мир перевернулся.

Сад Сердца.

Название предполагало жизнь. Пульсацию. Цветение. Здесь же царила позолоченная агония.

Пространство было огромным, высеченным прямо в скале. Высокий стеклянный купол, затянутый слоем грязи и пыли, пропускал лишь жалкие лучи умирающего света. Они падали на… кошмар. Ряды мраморных грядок, когда-то, наверное, безупречных. Теперь они были заполнены не цветами, а мучениками.

Огненные Лилии.

Я знала, что они должны быть алыми. Пламенными. Как маленькие солнца. Но то, что я увидела, было похоже на гниющие трофеи из сна настоящей Флорен. Высокие, когда-то гордые стебли поникли, как сломанные шеи. Крупные, шелковистые лепестки, которые должны были пылать, были покрыты черными, расползающимися язвами. Язвы пульсировали – нет, не жизнью. Каким-то мерзким, чужим движением. Они пожирали алый шелк, оставляя после себя липкую, бурую слизь. Листья скручивались, желтели по краям, покрывались мертвенными пятнами. Воздух над грядками дрожал от мошек, слетевшихся на пиршество разложения.

– Господи помилуй… – вырвалось у меня шепотом. Я читала о болезнях растений. Видела фото фитофтороз, фузариоз, бактериальные ожоги. Но это… это было похоже на все сразу, умноженное на некую инопланетную мерзость. Как если бы сама смерть решила поиздеваться над формой жизни.

Но это был лишь визуальный ужас. Потом ударило Виа.

Если в коридорах замка была каменная глухота, то здесь был адский хор безумия и боли. Я вскрикнула, схватившись за голову. Мне показалось, что череп треснет. Тысячи голосов ворвались в сознание, перекрывая друг друга, сливаясь в один невыносимый визг:

«ГОРЮ! ГОРИТ ИЗНУТРИ! ХОЛОДНО! ЛЕД В ЖИЛАХ!

ТЯЖЕЛО! КАМЕНЬ ДАВИТ! НЕТ СИЛ!

ЧУЖОЕ! ЧУЖОЕ ВНУТРИ! ГНЕТ! ЛОМАЕТ!

ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ БОЛЬНО? ЗА ЧТО?

УМРУ! УЖЕ УМИРАЮ! НЕТ ВОЛИ! НЕТ СВЕТА!»

Это не были слова. Это были чистые, нефильтрованные эмоции: невыносимая боль, леденящий страх, полное бессилие, отчаяние до скрежета. Они били, как молоты, по моим нервам. Я согнулась, едва не падая, слезы брызнули из глаз от перегрузки. Это был не просто крик растений. Это был вопль душ, запертых в умирающих телах.

– Дитятко! Флорен! – Орвин схватил меня под локоть, поддерживая. Его рука, шершавая и твердая, была единственной точкой опоры в этом бушующем море боли. – Дыши! Глубоко! Не пытайся все сразу! Отгораживайся!

Отгораживайся… Воспоминание об уроках всплыло сквозь боль:

«Представь стену из коры. Толстую, дубовую. Пропускай только тихие голоса, шепот…»

Я зажмурилась, стиснув зубы, пытаясь построить эту стену в своем разуме. Это было невероятно трудно. Боль Лилий была такой всепоглощающей, такой навязчивой. Она лезла в каждую щель. Но я боролась. Кора… толстая… живая… защищает… Постепенно, мучительно, невыносимый визг стал ослабевать, превращаясь в громкий, но различимый гул страдания. Я смогла дышать. Слезы все текли, но я выпрямилась, опираясь на Орвина.

– Спасибо, – прохрипела я. – Я… я в порядке. Почти.

Он кивнул, его глаза полны сочувствия и понимания. Он видел это не раз. Видел, как ломались сильные маги.

– Никто не в порядке впервые, – тихо сказал он. – Идем медленно. Не торопись. Смотри. Слушай. Только если сможешь.

Я кивнула, вытирая слезы грязным рукавом. Теперь, когда первая волна шока прошла, проснулся профессионал. Валентина Сидорова, агроном. Передо мной была биологическая катастрофа невероятного масштаба. И у меня был один день, чтобы хотя бы понять, что происходит.