Верная река

Повстанец показал жестом, что у него нет ложки. Старик бросил ему на колени деревянную, всю изгрызанную. Смотрел из-подо лба, как повстанец дрожащими руками подносит ко рту горячую кашу, как заглатывает её поспешно и с невыразимым наслаждением, обжигая себе губы. Вскоре миска была пуста, несравненно добротная и вкусная каша съедена без остатка. Раненый показал кухарю свои ноги – одну, раздутую в бедре, чёрно-синюю, цвета железа, другую – многократно пробитую в стопе, распухшую и окровавленную. Дед с отвращением шевелил губами, клял последними словами, плевал и выражал крайнее недовольство, но пристально смотрел на раны.

Продолжая недовольно ворчать, дед потопал к своей постели, залез под кровать и вытащил оттуда кочергой пару рыжих, очень старых крыпцев – то есть истоптанные в грязи подошвы, передки, каблуки от подкованных мужицких сапог из твердейшей юфтевой кожи, от которых отрезаны голенища. Эти крыпцы были засохшие, твёрдые, будто бы выделанные из железного сырья. Молодой панич надел их на свои стопы и так с вытянутыми ногами, обутыми теперь в железные буты, сидел на пороге. Кухарь смотрел ему в глаза с прежней строгостью и потребовал немедленно убираться со двора. Но поскольку у того совсем не было сил подняться, схватил его поперёк, оторвал от земли и вынес в сени, вытолкнул наружу и захлопнул за ним дверь. Выгнанный замешался, в какую сторону идти. На гумно не хотел, так как за ним были мужики. Пройти перед усадьбой не осмеливался, так как её сожгут из-за него. Но дорога сама вела его вниз, как раз вдоль усадьбы. Дом был огромный, каменный, длинное строение с двумя крыльцами, с большой почерневшей крышей. Перед этими крыльцами проходила когда-то дорога вниз, к речке. Туда и пошёл кровавый солдат.

Стремился как можно быстрее миновать тот негостеприимный дом. В сто раз сильнее болели его ноги в тяжёлой обуви, тяготили костыль в руке и «московский» полушубок на хребте, но прежде всего, прежде всего – неподъёмный груз позора, который тащил на себе… Прошёл мимо первого крыльца, не поднимая глаз. Прошёл мимо другого… Как вдруг с этого крыльца его кто-то окликнул. По нескольким каменным ступеням к нему спустилась молодая женщина и остановилась на полпути, поражённая его страшным обликом.

Бродяга поднял на неё свои глаза и, несмотря на всё постигшее его несчастье, глядя сквозь предсмертный туман, был удивлён и восхищён её красотой. Улыбка, жалостная и вместе с тем счастливая, показалась на его губах. Не было чем и не знал, как поклониться этой прекрасной особе, потому только рукой выполнил какой-то знак приветствия. Она смотрела на него чёрными глазами, которым удивление, любопытство и чуточка жалости придавали ещё больше красоты.

– Со сражения? – только и прошептала.

Он подтвердил, невольно продолжая ей улыбаться.

– А где был бой?

– Под Малогощем.

– Так значит, туда Ченгеры отправлялся, когда вчера около нас проходил…

– Да, так, там ещё и другие были…9

Приблизилась ещё на шаг, изучающе разглядывая военный полушубок.

– Я – повстанец… – объяснил. – А это на поле боя снял с солдата, после того как с нас одежду содрали.

– А как же пан сюда дошёл?

– Лесами.

Она посмотрела на его красные волосы, выбитый глаз, залитые кровью ноги и задвигалась быстро, расторопно, не теряя времени и с какой-то особенной весёлостью в душе. Схватила его за руку, вытащила из неё суковатый костыль и отбросила прочь за поломанные остатки садовой ограды. Затем обняла раненого под руку и повела к ступеням крыльца.

– Усадьбу сожгут… – мягко сказал ей, поневоле обмякая.

– Как оно будет, посмотрим, а теперь – марш, куда скажут! – поспешно пробормотала, поднимая его по ступенькам.

С трудом преодолел ступеньки и уселся на скамейке тут же на крыльце. Паненка зажгла лампу, стоящую там же и, отворив тяжёлую дверь, проводила гостя за собой вовнутрь. Его башмаки беспомощно стучали по каменному полу просторных тёмных сеней. Поднявшись ещё на пару ступеней, вступил в двери большого помещения, и, ведомый за руку, переходил из комнаты в комнату. Дом уже наполнился сумраком. Это место в полумраке, слабо растворяемом тусклой лампой, через многочисленные огни горячки, показалось пришельцу устрашающим. Ему мерещилось, что уже наступила смерть и его красивый ангел-спаситель провожает до удивительной усыпальницы. Пытался отступить, уйти… Однако маленькая, сильная рука не отпускала. Так миновал за проводницей большой, пустой, холодный салон и был впущен в маленькую, обогретую комнатку. Девушка посадила раненого на обычной обитой ситцем кушетке и, оставляя одного, шепнула, будто кто подслушивал:

– Я пойду посмотрю, не видел ли кто, и вытру следы крови с крыльца.

– В кухне меня видел какой-то старик.

– Ну, это свой… Кухарь, Шчэпан.

– Меня ещё видели крестьяне, как я шёл ко двору.

– И это ещё не самое страшное. Как бы то ни было – тихо…

Она вышла из комнаты, унося с собой лампу. Больной облокотился спиной о стену и только теперь почувствовал всю свою немощь. Страдания как будто ждали этого момента. Они набросились на беспомощного все сразу, со всей своей безграничной мощью. Он завыл от боли… Заслонённые бельмом глаза видели светлый квадрат окна, несмотря на царящий в комнате мрак, муслиновые занавески, различные предметы, хотя разум не мог понять того счастья, что израненное тело укрыто среди стен человеческого жилища и имеет крышу над головой. Как сон, проходили перед ним картины боя, побега, леса, речки…

Скрипнула дверь. Послышались тихие шаги. Молодая хозяйка вошла в комнату, неся свою лампу. Смеясь, поставила её на столе и сказала:

– Украли тут всё, даже подсвечники… Осталась только эта лампа. С ней сижу, как в амбаре. Слышал пан что-то похожее? Ну, вытерла все следы на крыльце. Пан ослабел?

– Да, нету сил.

– А какие у пана раны?

– Очень много… Только минутку отдохну… Сразу же пойду.

– Нате, сразу пан пойдёт. И куда же пан так направляется, если, конечно, можно спросить?

– Может, тут есть какой-нибудь погреб, или дровница, или чердак, где я мог бы улечься под крышей. Ну и укрыться чем-нибудь, каким-нибудь сукном – мне очень холодно…

– Сейчас, сейчас…

– Я уже могу идти, я уже отдохнул…

– Конечно…

Оставила лампу на столе и куда-то побежала. Не было её довольно долго.

Раненый впал в непреодолимый сон, в глухую, бессознательную дрёму. Он постоянно порывался влекомый непроизвольным желанием быстро уходить, укрыться – но не имел сил пошевелить рукой, повернуть голову. Не знал, как долго длилась эта борьба с сонным оцепенением. Но вот дверь открылась и показался тот самый старый кухарь, угостивший его кашей, неся вместе с молодой панной полную лохань воды, над которой поднимался пар. Поднесли посудину до середины комнаты и поставили на пол. Старик громко ворчал, сплёвывал и яростно взмахивал руками, но панна внешне не обращала ни малейшего внимания на такие проявления плохого настроения. Должен был делать, что приказывала. Она велела принести мыло, губку, несколько простыней, полотенец, бинты и корпию.10 Кухарь приносил всё по очереди, каждый раз переспрашивая, что ещё принести, словно слуга пани, и, донеся очередную вещь, отвратительно ругался по-мужицки, словно он тут распорядитель. Девушка кричала ему на ухо распоряжения с постоянным весёлым настроем. Когда служака принёс всё необходимое, сказала ему идти на кухню и приготовить новый котелок воды, чтобы вскипела как следует. Пробормотав что-то ужасно непотребное, он вышел из комнаты. Тогда она стянула с плеч юноши, беспомощно повисшего на её руке, грубый, провонявший полушубок и вынесла его в сени. Сняла с него твёрдые крыпцы, действующие на ноги подобно кандалам, и выкинула в то же самое место. Повстанец был практически наг, только в мокрых штанах. Не без труда стащила его с кушетки на расстеленную посередине комнаты простыню. Поместила его голову внутрь лохани, над горячей водой, и принялась мочить губкой ссохшиеся наплывы, комья, подтёки в окровавленных волосах. Отжимала маленькими ручками волосы от крови, делила их на отдельные узкие пряди, заботливо доставая всё новые завитки, вбитые в раны ударами палашей и штыков. Обнаружив очередную рану, тщательно промывала её, высушивала корпией и старым полотном. Обработав таким образом порезы и раны, обвязала всю голову бинтами, аккуратно, крест-накрест. Скоро голова больного была приведена в порядок. Но лохань была полна крови. «Сестричка» положила своего пациента на землю и позвала кухаря. Когда пришёл, гневный и злобно сопящий, приказала ему, крича распоряжения в ухо, прежде всего забрать полушубок и крыпцы. Полушубок порвать на куски и сжечь. Принести новый котелок горячей воды. Когда принёс воду, послала его за кадкой, чтобы слить окровавленную воду из лохани. Вынужден был это всё быстро и точно исполнять, так как паненка морщилась и топала ногой. Окровавленную воду вынес во двор и вылил в навозную кучу. Паненка сама налила чистой воды в лохань и занялась обработкой лица. С ним дело обстояло во сто крат тяжелее, чем с резаными ранами головы. Трудно было понять, сохранился ли глаз, так как под бровью на всей половине лица было единое чёрное вздутие, залитое кровотечением из раны. Молодая лекарка долго светила в область глаза лампой, пытаясь как-то его рассмотреть. Её прелестные пальцы старались найти место ранения, ощупать веки и глазное яблоко. Пришла к выводу, что это не была рана от пули или от удара палашом, но от укола штыком. Остриё попало в скулу и по ней соскользнуло в сторону носа, раздирая кожу и выталкивая глаз из орбиты. Был ли глаз цел, существовал ли ещё, никак не могла понять. Стала омывать и оплёскивать разрыв водой, пытаясь очистить рану на всю глубину. Заложила дыру ватой, наложила повязку и перешла к штыковым ранам в плечах и между рёбер. Это были в основном ушибы и неглубокие травмы. На спине обнаружила резаные раны от палаша, но они оказались несерьёзными – меховая куртка и рубашка смягчили удары. Самая тяжёлая и страшная рана была в бедре. Молодая лекарка была вынуждена забыть о своём положении паненки и полностью раздеть раненого. Когда дотрагивалась до чрезвычайно опухшей раны в бедре, повстанец выл от боли. Было ясно, что это не штыковая или сабельная рана, но что внутри сидит пуля. Девушка безуспешно пыталась обнаружить пулю пальцами. Она сидела где-то очень глубоко между костями, жилами и сухожилиями и вызывала страшную боль при малейшем беспокойстве. Пришлось ограничиться очищением и перевязкой этой раны. Мытьё стоп, из которых повытаскивала все занозы и иголки, завершило все медицинские процедуры. Одев больного в найденную в шкафах мужскую рубашку, опекунша завернула это средоточие ран в чистую простыню и с большим трудом, после многих долгих попыток, словно боролась с весом жеребца, втянула больного на свою девичью кровать. Хорошо укрыла его синим атласным одеялом с подложенной снизу тонкой простынёй и принялась тщательно вытирать с пола кровавые пятна, выливать красную воду в кадку и выносить при помощи кухаря наружу, а также наводить в комнате всяческий порядок.

Её гость находился в сознании. Не спал. Посматривал на прекрасную женщину, суетящуюся в помещении, на её миловидную (с какой стороны ни смотри и в какой бы позе не была) голову с волосами воронёной черноты, расчёсанными посередине и прижатыми у висков, на правильные черты лица, от которого шло необъяснимое обаяние, на розовые губы, на которых вечно гостила радостная доброжелательная улыбка… Она была одета в широкое снизу платье, согласно моды, но не доходящее размером до кринолина. От работы её щёки окрасились, а руки были вымазаны кровью. Глядя на эту чужую, но такую очаровательную особу, которая его собственную персону, его раны и отвратительнейшую грязь перемыла с весёлой естественностью и доброй простотой, захлёбывался от наплывов счастья. Счастья, которое послал ему Бог после огромных страданий. Когда брёл через леса, воды и злоречил – оно ждало его в этом доме. Только он, один-единственный, был к нему призван…

Вспомнил голые трупы, лежащие кучей на поле между полос, на останки отважных, тащимые за ноги в низину под лесом, и погрузился в мысли о Боге…

Видения и муки, страшные образы и непонятные голоса окружили его со всех сторон. Над ним наклонялись ужасные страшилища в виде деревьев или неслись над головой, сверкая копытами, различные звери, покрытые пеной. Свои руки чувствовал тяжёлыми, как бы из мрамора. Ладони то висели высоко, словно прицепленные к потолку, то были по ощущениям настолько малы, что он никак не мог их обнаружить. Ноги бросало то туда, то сюда – как стволы на лесопилке. Голова стала будто раскалённая наковальня, по которой с размаху бьют молотами сразу несколько силачей.

Глава 2

Волшебно светило солнце. Яркие круги дрожали на сосновых досках, которые, будучи вымыты от вчерашних пятен, совершенно высохли. Что-то веселилось и смеялось от счастья, кружась на том месте, где стояла лохань, мигая то сильнее, то слабее. Больной смотрел на солнечный след и наслаждался его видом. Вошла молодая хозяйка. Она несла в руках мисочку с каким-то дымящимся кушаньем и серебряную ложку. Очень внимательно посмотрела на своего пациента. Заметив, что тот не спит, улыбнулась, как самый весёлый школьный повеса, и подала своим взглядом знак одобрения. Кивнула головой, говоря:

– Ну, видит пан, ночь прошла, полдень прошёл, а пан не умер.

– В самом деле?

– Ну, конечно! И сейчас пан будет есть кашу, это ли не доказательство!

– Кашу? Ту же, что вчера?

– Ту же.

– О, как же это хорошо!

– Вот и я так же подумала. Тем более, что мы тут со Шчэпаном ничем другим попотчевать пана и не можем. Так что прошу простить – чем хата богата… ну, и так далее… Хотя бы иметь щепотку муки, хотя бы чуть-чуть сахара, молока… Ничего! Каша и каша. Такое бы и курам опротивело – нет?

– Теперь – нет. Повстанцам не противно даже то, что куры уже клевать не хотят. Только бы не была такой горячей, как вчера.

– Она совсем не горячая, к тому же я могу её легко остудить – сегодня хорошо приморозило. А может пан вообще кашу не любит?

– Да где там! В отряде, я же говорю, всегда каша, иногда немного картофеля… Просто, той вчерашней обжёг себе рот.

– Какой же с пана отчаянный мученик! Всё порезано, исколото, порублено, простреляно – а теперь вдобавок и губы ошпарены. Этого только не хватало…

– Прошу прощения…

– Не стоит. Человек ко всему привыкает. А что касается каши, то хотела сказать – ничего, кроме неё, у нас нет, только этот мешочек ячменной крупы. И то – секрет! Представьте – секрет! Как выследят и отберут у нас, то всё, голод.

– А где же вы, паньство,11 этот мешочек держите?

– «Паньство»! Никакое не паньство, только Шчэпан, тот старый кухарь, которого пан видел. Прячет его на сеновале, в сарае. Он проделал в сене дыру в несколько локтей глубиной и туда на верёвочке мешочек каждое утро спускает, после того как наберёт для нас обоих дневную порцию крупы.

– Проше пани, а где я нахожусь? Как называется это место?

– Так пан и этого не знает?

– Не знаю. Я тут чужой, в первый раз…

– Это двор в Нездолах. Нездолы – владение паньства Рудецких, моих родственников и опекунов.

– А пани? Прошу прощения, что спрашиваю…

Девушка весело и обворожительно улыбнулась, после чего сказала:

– Меня зовут Саломея. Только пусть пан не думает, что я какая-нибудь местная жидовка, я – Брыницкая, из тех Брыницких, в чьём владении когда-то были Мерановичи. Он приходился дядей моему отцу. А пани Рудецкая – моя тётка, жена маминого брата, хоть не кровная, а родня.

– Да я ничего такого и не подумал! Очень красивое имя…

– Очевидно!.. – кивнула головой с горьким сожалением. – Все не перестают удивляться, что человеку можно было дать такое имя. Салуся, Сальця – о, Боже! – «Сальче»…

– «Сальче» по итальянски значит «верба». Красивое дерево и красивое название.

– По-итальянски? Пан знает итальянский?

– Немного знаю. Не очень, правда, хорошо, но достаточно, чтобы разговаривать. Научился, сам даже не понимаю как, во время пребывания в Италии.

– Пан был в Италии? Боже мой!

– Отчего пани так вздыхает?

– От зависти. Это должно быть так приятно быть в Италии, «под итальянским небом»… Там действительно какое-то особенное небо?

– Такое же…

Раненый прикрыл глаза, к нему снова подступились раздирающая боль и огонь горячки. Смотрел перед собой бледными глазами. Спустя какое-то время, сделав над собой усилие, пришёл в себя и сказал:

– Пани совсем меня не знает, а уступила свою постель…

– Знаю, что пан повстанец.

– Моя фамилия Одровонж, а по имени – Йозеф.

Потом добавил:

– Видит пани, у меня от родителей титул князя…

– Князя? – прошептала панна Саломея, присматриваясь к нему наполовину с недоверием, наполовину с удивлением. Её лицо посерьёзнело, движения стали более осмотрительными. Однако, ненадолго.

– Я обладаю значительным состоянием – он продолжал дальше – а вчера…

– О, вчера пана можно было распознать не столько по голенищам, которые были случайно отрезаны, а, скорее, по магнатскому кожуху… – перебила девушка с язвительной усмешкой.

Больной со стыда закрыл глаза. Всё внутри взволновалось. Он начал медленно говорить:

– Я постараюсь… безотлагательно… как только… встать и вернуться обратно в отряд, чтобы не доставлять пани такие неприятности…

– Ох уж эти угрозы!.. Лучше пусть ваше княжеское сиятельство не разговаривает и лежит спокойно. Скажу прямо, уже очень давно… первый раз за четыре недели этой ночью нормально спала под паньской опекой.

– Что! Под моей опекой?

– Именно. Князь должен принять к сведению, что в целом этом доме нет никого, только старый кухарь, Шчэпан, глухой как пень вербы – по-итальянски «сальче» – ну и я, тоже «Сальче».

– А где же все?

– Где все? Нету. Пошли! Пана Рудецкого, моего кровного и опекуна, бросили в тюрьму, ещё два месяца назад. Было здесь пятеро сыновей, молодых Рудецких. Их них Юлиан, Густав и Ксаверий пошли сразу. Кто из дому, а Гучо – тот прямо со школы в Пулавах. Два самых младших мальчика на учёбе в Кракове. Юлиан погиб в сражении, где-то в Меховском, а бедный Гучо…

Панна Саломея горько заплакала. Потом вытерла глаза и продолжила:

– Также и Ксаверия нет в живых. Моя тётушка, мама хлопцев, поехала искать по лагерям. Прошло уже четыре недели, как её нет. Один жид, местный корчмарь, что торгует лошадьми, а на самом деле конокрад, виделся с тётушкой, как возвращалась откуда-то с сандомерского. А ещё ходит молва между местными мужиками, которые теперь отлавливают повстанцев, чтобы доставить затем к «Цынгеру»12 – что она хлопочет об освобождении дядюшки из тюрьмы в Опочине. Вроде бы останки Ксаверия отыскала в каком-то сарае.

– Откуда такие известия?

– Фурман Сковрон, что ездил с тётушкой, рассказывал. Выехали на четырёх конях и с повозкой, а фурман вернулся один и пешком. Тётушка коней продала, повозку тоже, так как ей были необходимы деньги для залога, чтобы дядю освободить. Как фурман вернулся, то даже не зашёл, чтобы рассказать, что случилось, сразу отправился в свою деревню. Только через десятые уши всё от него узнали.

– И что ещё говорил?

– Говорил, что убитые были одеты в грубые длинные, до самых пят, рубахи, а на шеях трёхцветные банты, плотно один к другому. Так и лежали перед погребением рядами в том сарае. А Ксаверий между ними.

– Рубахи, банты! Что за пышность, что за милость! – рассмеялся Одровонж и повернулся лицом к потолку.

Панна Саломея продолжала:

– А теперь пусть пан себе представит, что стало с Гучем. В одном бою он спасался бегством верхом на коне. Под какой-то деревней скакал между изгородей. И ушёл было целым, поскольку имел под собой чудо-коня, Каштана, который сам на нашем пастбище от рождения вырос. Ну надо же было случиться несчастью – откуда-то на середину дороги вылез телёнок, и Каштан на него наткнулся. Драгуны, что Гуча преследовали, тут и подлетели. Разнесли его там палашами, разрубили, рассекли, да так, что только туловище без головы и рук понёс конь полями. И, похоже, целыми милями бегал потом и носил трупа – в конце волочил его по земле, когда тот из седла выпал, а одна нога в стремени осталась. Ох, такой конь! Кто бы мог подумать… Все мы его любили, ездили на нём, за счастье было на него сесть – и без седла, и под седлом. И чтобы так подло споткнуться, не перескочить какого-то телёнка, предать лучшего панича! Любимый Гучо! Такой красивый, такой весёлый…

Коротко всхлипнула и зарыдала. Одровонж молчал и без жалости смотрел на её плач. Она вытерла слёзы и продолжала:

– Вся прислуга с этого дома разбежалась. В одну из ночей пришли повстанцы пана Езёраньского, и сразу за ними войско. Повстанцы забаррикадировались в винокурне, а также в амбаре, и начали со всех окон и щелей стрелять. Войско подпалило тот амбар. От крыши загорелась и винокурня. Сгорело всё – винокурня, амбар, коровники и сараи. Счастье ещё, что ветер нёс пламя на луга, а то бы не уцелели ни последний сарай, ни конюшня, ни даже усадьба – такой был огонь. С того времени все из дома и разбежались. Коней всех забрали, жеребят кто-то выкрал ночью. Всё, что только было в амбаре, повстанцы забрали. А уже когда мой папа пошёл до восстания, то только мы со Шчэпаном и остались.

– Так у пани есть отец?

– Есть. Мой папа был у Рудецких в Нездолах управляющим целых двадцать два года, с того времени как вернулся из Сибири. Он был в ту революцию вахмистром у конных стрельцов, через то и в Сибирь угодил.

– А мама у пани ещё есть?

– Моя мама умерла, когда мне был годик, это значит, двадцать два года назад, нет – двадцать один…

– О, пани уменьшает себе возраст!..

– А что же, должна прибавлять? Совсем не уменьшаю.

Спустя немного добавила не то с гордостью, не то с долей смущения, с какими сообщается о семейных делах и подробностях, которые представляются важными и значащими только узкому кругу близких, но для чужих абсолютно неинтересны:

– У моего папочки только шесть пальцев на обеих руках.

– Это почему так?

– Потому что ему в бою под Длугосёдлом пуля оторвала, аккурат когда поднёс карабин к лицу и целился. Тут ему два пальца оторвало и тут два. Когда моется, то так смешно…

И она показала как, складывая ладони.

– И вот так одну-одинёшеньку отец паню оставил?

– А так, ведь для поляка отчизна на первом месте, и только на другом – семья… – произнесла высокопарно выражение мудрое, устоявшееся и распространённое.

– Как же пани справляется, когда сюда войска приходят? Ведь приходят?

– А то! Приходят? Да хороша та ночь, когда их нет. А если нет войска, то наши. А как наши уходят, то войско.

– И пани всегда одна?

– Нет, ведь есть же Шчэпан.

– Этот дедок?

– Он хоть и дедок, но мудрый, подкован на все четыре ноги, на каждую вещь, на что бы ни произошло, у него есть свой мужицкий выход и безошибочный способ. Кроме того, скажу князю пану, он не боится. Вернее, бояться то он боится, будет весь трястись как холодец из телячьих ножек, но никогда не убежит. В тот самый момент, когда необходимо действительно встать – и только он знает, когда это нужно – точно не предаст и примет всё на себя. Сто раз его выгонят, а он влезет за дверь и слушает, ждёт. Только я голос повышу, он тут же при мне. Если на меня нападут, будет защищать до последнего. Он верный. К тому же на самый крайний случай у меня есть ещё один защитник.

– Где?

– Вот здесь – призналась с улыбкой, вытаскивая из кармана широкого платья двухствольный пистолет.

– Кто же его пани дал? – спросил Одровонж.

– Папа.

– И только такую оставил защиту?

– Папа сказал, что только в самую последнюю секунду, если кто силой нападёт. Но прежде всего папа наказал защищаться до последнего достоинством польской женщины.

– Польской женщины достоинством…

– Князь думает, что это ничего не значит? Я уже здесь не раз имела пример. И скажу ещё один секрет – это пана князя успокоит. У меня тут есть одна сообщница. Только это необходимо держать в тайне, ибо без неё нам было бы здесь худо.

– Сохраню всё в тайне…

– Ну, так скажу. Есть тут корчма в чистом поле в какой-нибудь четверти версты от усадьбы. Стоит на перекрёстке дорог. Сидят там одни жиды. Раньше брали водку с нездольского двора, когда винокурня ещё работала. Теперь её берут где-то в другом месте, а промышляют кто чем может, но в основном переправкой в далёкие края краденых коней. Так люди говорят. Хотя сейчас всей правды не узнать, так как всё идёт в колею восстания. Какие-то кони стоят в корчме, потом исчезают. Может это повстанцы… Их там много, этих жидов в корчме. Но есть между ними одно жидовиско, лет четырнадцати-пятнадцати. Зовут его Ривка. Хорошо бы увидеть это страшилище при дневном свете. Не мылась уже четыре года, волосы все в колтунах, ободранные, грязные.

– Прямо как у меня вчера…

– Немножко даже хуже, только не окровавленные. Когда Сяпся, старший корчмарь, арендовал господских коров, то Ривка приходила с рассветом на удой, молоко мерить. Я также должна была вставать к коровам до рассвета. Там от скуки разговаривала с той жидовкой о всяком разном. Не раз что-нибудь ей дарила. Иногда вытаскивала её летними вечерами из корчмы, и мы убегали обе в ночь, в туман, на речку, в росу, поноситься босиком по бескрайним травам… Князь пан, наверное, возмущён, что я так с этой жидовкой сошлась…