Территория океана

Эрнест Миретенко. Территория океана.

Глава 2

…тишина, но не тихая, а густая, как масло, и в ней – дрожь, низкая-низкая, исходящая из самого низа, из чёрной-чёрной глины под сотнями метров льда и камня, и лёд трескается, не звонко, а с глухим стоном, и чёрное выпирает наружу, это не скала, это слишком гладкое, это скользкое, это кожа, мокрая кожа гигантского кашалота, мёртвого кашалота, но она движется, она ползёт вверх, разрастается на весь мир, заполняя собой всё, горизонт – это теперь она, чёрный изгиб, уходящий в туман, и земля под ногами – это она, и она вибрирует, гудит, как миллион расстроенных виолончелей, играющих одну ноту, и эта нота впивается в зубы, в кости, разрушает разум, и где-то там, на краю, где чёрное встречается с серым небом, маленькая фигурка, женщина, она не бежит, она стоит и кричит, но крика нет, есть только её рот, чёрная дыра, растянутая в немой гримасе, и её лицо не человеческое, оно резиновое, оно тянется, рвётся, искажается в такт этой вибрации, и ты понимаешь, что это не она кричит, её рот врос в ткань реальности как галлюцинация, сквозь неё виден дым, из воздуха, это она изрыгает этот беззвучный визг через это жалкое подобие рта, и солнце падает на горизонт, а визг становится громче, убивая всё живое на земле вместе с разрушением почвы всего мира. Это ужасно…

Я проснулся. Резко сел на узкой койке. В груди колотилось сердце, но в голове не было ничего. Ни воспоминаний, ни образов. Только физическое ощущение дрожи в конечностях, будто я долго лежал на бетоне, по которому ехал грузовик.

Свет раннего утра пробивался в иллюминатор, серый и плоский. Вода за стеклом была неподвижна. Тишина.

Я стёр ладонью с лица холодный пот. Сон не запомнился. Совсем. Осталось лишь смутное, тяжёлое чувство, как после плохой новости, которую забыл. Тело помнило то, что забыл мозг. Или как после тяжёлой болезни…

Нужно было двигаться. Действовать. Цель на день была ясна – установить контакт. Обменять пачку кофе, пару банок тушёнки на свежую рыбу, может даже на пресную воду. Узнать, что они знают о земле под ногами.

Я побрился холодной водой, надел самую простую, потрёпанную одежду – стараясь выглядеть не как учёный с материка, а как… как кто? Как такой же случайно занесённый сюда штормом человек. Это вряд ли получилось. Впрочем во мне говорили мои манеры. Немного манер где-то в глубинах разума. Лохматая причёска будет к месту.

«Зодиак» упёрся в те же камни у того же безлюдного пляжа. Я взял с собой рюкзак с товарами для обмена и пошёл вдоль берега, к тому месту, где за скалами должны были быть мостки.

Они появились не сразу. Сначала я услышал запах – тот же, что и вчера: дым, рыба, влажное дерево. Потом увидел краешек крыши. Потом – всю деревню.

Она была больше, чем я предполагал вчера. Два десятка хижин, сбитых из плавника и тёмного, почти чёрного дерева, на толстых, облепленных ракушками сваях. Мостки шатались от ветра, скрипели. Лодок было много. Они покачивались на воде, пустые.

И люди. Они были. Но не двигались.

Несколько фигур стояли на ближайших мостках. Мужчины. Один чинил сеть, но его руки были неподвижны. Другой просто смотрел на воду. Они не разговаривали. Не переглядывались. Казалось, я попал в момент, когда жизнь застыла.

Я остановился в двадцати метрах от края поселения, поднял руку в медленном, мирном жесте.

– Здравствуйте! – мой голос прозвучал неестественно громко и грубо в этой давящей тишине.

Головы повернулись. Медленно. Очень медленно. Как будто им приходилось преодолевать огромное сопротивление. Несколько пар глаз уставились на меня.

Их лица были плоскими, скуластыми, как у того мальчишки. Но не пустыми. Напряжёнными. Сосредоточенными на чём-то внутреннем, невидимом мне. А глаза… Глаза были слишком яркими. Слишком блестящими. В этом сером, рассеянном свете они казались влажно-чёрными, почти сияющими изнутри, как глаза ночных животных, пойманных в луч фонаря. Белки да зрачки…

Я сделал шаг вперёд.

– Я… исследователь. С материка. Хотел бы обменяться… – я показал на рюкзак.

Они молчали. Ни один мускул не дрогнул на их лицах. Их взгляды были тяжёлыми, физически ощутимыми. Они не выражали ни страха, ни любопытства, ни вражды. Они просто… регистрировали моё присутствие. Как датчик регистрирует изменение давления.

Я попытался улыбнуться, почувствовал, как губы деревянно растягиваются.

– Рыба? Вода? – сказал я, медленно, по слогам, будто говоря с глухим.

Один из мужчин, тот, что чинил сеть, медленно-медленно опустил взгляд на свои руки. Посмотрел на них. Потом так же медленно снова поднял глаза на меня. Его рот приоткрылся, и он издал звук.

Это не было словом. Это был низкий, гортанный щелчок, похожий на звук, которым человек подзывает лошадь. Но без всякой эмоции.

За ним то же самое проделал второй. И третий. Звуки были чуть разные, но одинаково бессмысленные, лишённые интонации.

Я стоял, чувствуя, как ползают мурашки по спине. Это был не язык. Это было нечто иное. Физиологическое. Как кашель или зевок. Никогда такого не встречал. Кто-то говорил, что подобный язык встречается в племенах Африки или Индонезии, но я лично такого не видел.

Я отступил на шаг. Их блестящие, белые глаза провожали меня. Головы не поворачивались. Только глаза.

Я повернулся и пошёл прочь. Спиной я чувствовал их взгляды. Тяжёлые, немые, светящиеся. Они не были враждебны. Они были… чужими. Настолько чужими, что между нами не могло быть даже простейшего обмена. Мы были из разных реальностей, случайно столкнувшиеся на этой шаткой границе между камнем и водой.

И я понял, что не получу здесь ни рыбы, ни воды. Ни ответов.

Только вопросы. И этот немой, светящийся взгляд, который будет стоять у меня за спиной.

Холодильник на лодке был роскошью, признаком моего непрактичного академизма. Небольшая электролюксовая модель, работающая от аккумуляторов, которые, в свою очередь, заряжались от шумного бензинового генератора. Гул генератора нарушал здешнюю тишину, казался кощунственным, но без него нельзя было сохранить образцы, да и теперь – получить пресную воду. Я наполнил морской водой несколько эмалированных мисок и поставил их в морозильную камеру. За ночь соль отделится от замерзающей пресной воды, и утром я соберу тонкий ледок, почти лишенный соли. Медленно, муторно, но пить можно.

Рыбу ловил на самую простую закидушку. Наживка – куски той же вонючей водоросли. Заброс, ожидание. Монотонные действия успокаивали нервы, расшатанные утренней встречей. Руки сами делали дело, а мысли текли своим чередом.

Отрешенность. Вот что поражало в этих людях. Не дикость, не враждебность – а полная, абсолютная отрешенность от всего, что за пределами их мостков и лодок. У них не было ничего. Ни радио, ни книг, ни фотографий, ни флагов. Никаких признаков того, что их что-то связывает с остальным человечеством. Они не были дикарями – дикари любопытны. Они были… отшельниками. Добровольными узниками этого клочка моря. Со своей культурой и менталитетом, который не дано понять таким как я.