Викторианец

Кирилл Бондаренко

Викторианец

Погода в то утро стояла мокрая и немного туманная, снег всю ночь ложился редкими неровными крупинками, создавая недолгий, но заметный покров, высотой едва превышающей подошву туфель. Лондон, чье яркое небо пока не успело пропасть в облаках фабричного дыма, застал этот дивный, ни с чем несравнимый пейзаж, будучи еще по-детски сонным. Легкий мороз окутывал мои грубые руки сквозь небрежные пятна анилиновых красок на тонкой белой рубашке. Утренний воздух отрезвлял, причем так осторожно и боязливо, что никакие слова не смогли бы в точности выразить всю полноту этого эффекта. Я стоял перед скрипящей дверью магазина марионеток, внимательно рассматривая детали рождественской композиции, которую сам и соорудил в витрине на рассвете.

В ее центре, с удивительно спокойным выражением лица, сидела Мария, облаченная в красную тунику, синий плащ и белый платок, под которым отчетливо проступали светло-русые волосы. Сзади стоял наклонившийся к центру Иосиф, чья добрая старческая улыбка сильнее прочих воодушевляла меня своей искренностью и безмятежностью. В руках Мария держала небольшую фигуру Христа, которой, пусть и не без труда, удалось придать особенно возвышенный и мудрый вид. По бокам я аккуратно расположил потрясенных волхвов, несущих миниатюрные ладан, золото и смирну. Все герои были вырезаны мной из безжизненных кусков сырого дерева. Отныне магазин украшала не просто инсталляция евангельского сюжета, а самое настоящее произведение искусства, невозмутимое и притом безмерно эмоциональное.

От самолюбования меня отвлек громкий цокот копыт, доносящийся со стороны проезжавших мимо кэбов и омнибусов. До сочельника оставалось немногим меньше недели.

Зайдя внутрь, я продолжил готовить прилавок к очередному рабочему дню. Стены вокруг украшали десятки разноцветных марионеток, каждая из которых стоила мне однажды долгого и кропотливого вечера.

Спустя всего лишь пару минут в магазин вошел высокий статный мужчина лет пятидесяти. Он был одет в широкий темно-зеленый твидовый ольстер с крупными коричневыми пуговицами. Под увесистым пальто виднелся аккуратный бежевый костюм с белой сорочкой, тщательно накрахмаленной в воротничке и еле заметных манжетах. О статусе мужчины говорили также перчатки из черной кожи и лакированные коричневые оксфорды, слегка запятнанные грязным снегом. Лицо его выглядело хмурым и уставшим. Грозный взгляд подчеркивали длинные пышные усы, покрытые небольшим слоем воска. Сняв коричневый цилиндр, мужчина медленно подошел к прилавку.

– Сэр Артур Беннет? – строго спросил незнакомец.

– К вашим услугам, сэр…

– Мортимер. Роджер Мортимер. Вы, вероятно, не помните меня, последний раз мы встречались на похоронах вашего отца году так в шестьдесят седьмом. Вам тогда лет шесть было.

– Вы знали моего отца?

– Альберта? О, мы были дружны еще со времен студенчества. Сильный, крепкий, настоящий бык во фраке. – Мортимер расплылся в широкой улыбке. – Однако к вам я все же пришел именно по делу. Видите ли, не так давно я стал меценатом церковно-приходской школы, той, что неподалеку от вашего магазина. И в преддверии праздника мне необходимо найти одну марионетку для детского представления. – Сказав это, он небрежно вынул из кармана пальто гладкую деревянную трубку и слегка промокший спичечный коробок.

– Ищите кого-то конкретного, как я понимаю?

– Именно, Деву Марию. Представление обещает быть масштабным, а значит и кукла понадобится в полный человеческий рост. Это ведь не должно стать для вас проблемой?

Дым от трубки с горечью ударился мне в лицо.

– День-другой и все будет выполнено в лучшем виде.

– Отлично! – торжественно воскликнул Мортимер – Я знал, что смогу на тебя положиться, Артур.

Его фамильярность в купе с резким запахом табачного дыма начинала потихоньку выводить меня из себя.

– Правда, есть еще одна просьба. Та Мария, что стоит у тебя в витрине…, ее вид меня совсем не устраивает. Понимаешь ли, я всегда был человеком эстетическим. Привык ценить красоту в каждой окружающей вещи, даже в этой трубке. – Он демонстративно поднял ее перед моими прослезившимися от дыма глазами. – Для тебя это просто трубка, предмет обихода. Она, видно, даже нервирует тебя. Но для меня это самый настоящий выставочный экспонат. Вглядись-ка в переливание коричневых оттенков вокруг чаши или в золоченые узоры поверх нее, но даже так ты не сможешь увидеть и крупицы того, что вижу я. Но не мне тебя винить, знаешь, Артур, все-таки не каждому суждено быть человеком искусства. – Мортимер презрительно ухмыльнулся. – Так вот, о просьбе. Я хочу, чтобы ты списал деву Марию с моей супруги. Понимаешь, мальчик мой, даже для людей искусства нет большей красоты, чем красота женская. И я бы хотел видеть ее не только дома, но и в собственной школе…

Да как эта высокомерная пародия на денди смеет ругать мою инсталляцию?

– А не считаете ли вы это богохульством, сэр Мортимер? – нетерпеливо перебил его я.

– Знаешь, Артур, и Христа когда-то рисовали с Цезаря Борджиа.

– Но и мы ведь уже далеко не его современники.

– Конечно, мальчик мой, вот только открою я тебе один секрет: со временем люди становятся гораздо, гораздо хуже, а вот церковь, наоборот, лишь теряет прежний оскал, да так активно, что скоро начнет пугать нас вставными челюстями. – Протяжно начал Мортимер. – Я считаю, что в мире, где папа римский травил неугодных ему кардиналов, а православный господарь насаживал подчиненных на деревянные колья, богу не будет никакого дела до шалостей простого англиканского банкира… Моя супруга зайдет к вам сегодня вечером. – С этими словами он гордо развернулся и вышел из магазина, оставив меня наедине с собственным недоумением.

Остаток утра прошел как обычно, забегали дети, высыпали на прилавок пару шиллингов и с улыбками до ушей убегали домой с куклами в маленьких ручках. Когда настало время обеда, я перевернул висящую на двери табличку и медленно поднялся на второй этаж. Пройдя дальше по коридору, я тихо вошел в скромную спальню брата.

– Как поживаешь, Оливер? – Устало спросил его я.

В ответ, как обычно, послышалось лишь невнятное мычание. Оливер родился уродцем, жутко тощим и искривленным. Лежа на кровати и будучи не в состоянии встать с нее, он попытался поприветствовать меня, вытягивая длинную шею и разводя сплющенные ладони без нескольких пальцев. По грудь Оливер был накрыт одеялом, на котором отчетливо проступали широкие пятна от его ночных выделений.

– Тише, Оливер, прошу, не стоит так напрягаться.

Я присел на стул рядом с кроватью. Напротив нее, прямо над камином, висел огромный портрет отца. Свет из окна оставлял яркие блики на его рисованной лысине. Отец гордо сидел в большом кресле с обивкой из плотных бордовых тканей. Его пронзительный медвежий взгляд был устремлен прямо в нас с Оливером.

– Итак, на чем же мы остановились? – Сказал я, взяв с прикроватной тумбочки слегка затертое издание «Ромео и Джульетты». – Ах да, действие второе, сцена вторая – начал я вслух:

Ромео:

Проговорила что-то. Светлый ангел.

Во мраке на балконе надо мной

Ты реешь, как крылатый вестник неба

Над головами пораженных толп,

Которые рассматривают снизу,

Как он над ними по небу плывет.

Выдержав небольшую паузу, я вдруг снова услышал мычание Оливера. Чуть ли не выворачиваясь, он всеми силами старался повторить слова Ромео. Звуки, исходящие из его рта, терялись в хриплой отдышке и долгих, прерывистых всхлипываниях. С каждым новым словом он жалобно поглядывал сначала на меня, а затем и на отцовский портрет, будто желая угодить нам обоим. Взгляд Оливера содержал в себе всю ту человечность, которой так несправедливо было лишено его тело. Но как бы я не пытался, речь брата не могла заставить меня забыть о его недугах. На очередном слове Оливер подавился собственной слюной и в попытках откашляться свернулся в пугающей позе месяца. Мое лицо непроизвольно скривилось. Я неосознанно прикрыл рот рукой, продолжая наблюдать за судорогами брата. Увидев мой пренебрежительный взгляд, Оливер медленно нырнул под одеяло, так, что только голова осталась снаружи, и тихо заплакал.

– Оливер, прошу, я вовсе не хотел тебя обидеть. – Моя рука медленно опустилась на худощавую спину брата. – Давай просто продолжим читать, а вечером я помогу тебе увидеть снег за окном.

Оливер протер лицо о край одеяла и медленно вылез навстречу моим рукам. В глазах брата я видел глубокую тоску: тоску о жизни, которую ему не суждено было прожить, тоску об отце, чьи надежды он так и не успел оправдать, наконец, тоску о Лондоне, родном городе, известном ему только лишь из окна прохудившейся спальни. Как же мне все-таки было жаль его, такого невинного, слабого, ранимого. Он ведь по-прежнему хотел жить. Вот, что поистине заставляло уважать Оливера. И отец уважал бы его за это, будь он сейчас рядом.

Когда я заканчивал читать брату второе действие, снизу послышался звон стоящего на прилавке колокольчика.