Горький шоколад с жареным миндалём

Нет, нет, Валя как раз-таки терпеть не могла модный оскал от уха до уха. Ей хотелось ротик обиженного ребёнка, как у актрисы Елены Соловей: маленький, круглый и сочный, как вишенка на торте. А от Джулии, так и быть, буйную огненную гриву.

И она украдкой посматривала в зеркальные панели: не начали ли действовать чары?

– Ну не прямо же здесь и сейчас! Наберитесь терпения, – с этими словами фея… начала на глазах исчезать. Вот только что она сидела, а над стулом уже таяло серебристое облачко – как осыпавшаяся с потревоженной зимней ели снежная пыльца.

Сразу вырос официант:

– Э-э, ваша спутница только что надела в гардеробе шубку и покинула заведение. Чем будем расплачиваться: картой, наличными?

Была надежда, что купюры оставлены под перевёрнутой тарелкой. Но вместо денег там лежал рекламный буклет клиники пластической хирургии «Фея». И прайс, в котором прыгали, двоились и троились в Валиных минусовых стёклах нули, нули…

Под взором официанта, выражавшим высшую, ледяную степень высокомерия, Валя сняла с карты всё что было, вытрясла мелочь из кошелька. Главное, за что?! Она-то сама весь вечер посасывала вишенку, а вот фея хорошо покушала за чужой счёт. Фея – тарелочница.

Уходя, Валя зачем-то провела пальцем по стулу, где сидела соседка. Приклеилось несколько блёсток: обычных макияжных, триста рублей коробочка. Так Валю ещё никто не разводил. Спасибо, журнал «Подруженька», удружила!

***

Спустя полгода в кафе вошла богиня. У присутствующих сами собой открылись рты, опустились ложки и вилки, а у дам – уголки ртов. Самый взыскательный живописец не нашёл бы в посетительнице изъяна, всё было в ней гармония, всё диво. Фарфоровый профиль, скульптурная шея, каскад кудрей по плечам, скрипичные изгибы фигуры и тэ дэ и тэ пэ.

Валя уже привыкла к взглядам. Походкой манекенщицы, покачивая бёдрами прошла и села за зарезервированный столик. Попросила бутылку красного и пирожное с вишенкой. Вишня была свежайшая, пропитанная вином.

***

Тогда, полгода назад вернувшись из кафе, заплаканная Валя с горя стала листать буклет. В конце мелким шрифтом было напечатано объявление о лотерее. Главный выигрыш: полное, стопроцентное преображение по желанию клиентки. Для участия перевести пятьдесят баксов на счёт клиники.

А, быть одураченной – так по полной. Испить чашу позора – так до конца. Пропала коровка, пропадай и верёвка.

Она выиграла главный приз.

Опустим ахи-охи знакомых, соседей и коллег по работе. Жаль только, ранее спасительная медицинская маска теперь скрывала чудесное преображение. Пришлось заказать на озоне прозрачную маску – китайцы и не такое придумают.

Олигарх не заставил себя ждать и вышел из туалета баклаборатории, застёгивая штаны, неся в руке тёплый стаканчик. Стаканчики у пациентов ласково принимала царевна Несмеяна.

Надеюсь, великий Шота Руставели не посчитал бы кощунством заимствование строфы из его бессмертной поэмы:

А в окошке том сидела

Лаборантка Валентина,

И краса её сияла

Безмятежна и невинна.

Словно звёзды в тёмном небе,

Очи дивные сияли,

Увидав красу такую,

Люди разум свой теряли.

Олигарх тоже потерял, но, имея коммерческую жилку, быстро сориентировался, и предложил руку и сердце. Потому что чего тут рассусоливать, того гляди набегут сдавать анализы другие миллиардеры, выхватят из-под носа красоту неописуемую.

Это был олигарх, которому хуже горькой редьки надоели пиявицы ненасытные из Тиндера. Он искал тихой семейной гавани с такой вот прекрасной лаборанткой, чтобы родить от неё шестерых наследников. Рожать будут в Майами, растить в швейцарском шале, воспитывать в британской закрытой школе.

***

В утро бракосочетания в дверь позвонили. На пороге стоял охранник олигарха. Он требовал от Вали незамедлительно вернуть обручальное кольцо, свадебное платье, бриллианты, букет из тысячи белых роз и выметаться из пентхауса. Потому что вчера на мальчишнике жених нажрался и зачем-то полез на Валину страничку в Одноклассниках (а она в суматохе не сообразила удалить).

И увидел фоты невесты от садика до наших дней, и воскликнул, дословно: «Господи помилуй! Я, конечно, понимал, что тут поработал скальпель, но не до такой же степени! Это же у нас родятся шесть крокодилят, которых придётся прятать от людей. Или сразу пустить под нож. В смысле, под нож пластического хирурга».

Находились, конечно, потом другие олигархи, готовые без обязательств возить красавицу по островам, обливать «диорами» и «шанелями», и хвастаться ею перед друзьями – но Валя-то не была на это готова. Слишком глубоко, как выяснилось, пустило в ней корни мамино-бабушкино правильное воспитание.

Поплакаться бы в жилетку фее, но ищи её свищи. Нуждающихся в её услугах девушек вон сколько по всему свету, а фея одна, не разорваться же ей, верно?

И вот Вадя сидела в кафе, в ореоле ослепительной, нежной и грозной красоты, и к ней приставали только бандиты, а нормальные мужчины боялись и обходили за пушечный выстрел, будто за столиком сидела какая-то медуза Горгона.

Не побоялся и подошёл лишь официант, обслуживающий столик. За него Вале и пришлось выйти замуж. Он сказал: «Рожай, пожалуйста, я уже заранее люблю всех наших крокодилят. В прошлый раз глаз с тебя не сводил, но ты не замечала».

– Как ты меня узнал? – тихо удивилась Валя.

И он ответил, прямо как в романе:

– Я бы тебя всегда узнал.

***

Они обогнули весь Земной Шар. Плавали среди медуз, ныряли за жемчугом, выделывали на лыжах пируэты в альпийских сахарных снегах, стояли на краю водопада, где волосы вмиг покрывались драгоценной сеткой из дрожащих водяных капель… Время от времени один из них, у кого подходила очередь, снимал шлем виртуальной реальности и бежал в спальню проверить двойняшек. До шестерых им с их официантско -лаборантской зарплатой ещё путешествовать да путешествовать.

К годовщине официант с чаевых скопил на крошечный пузырёк настоящих французских духов, хотя и убеждён, что лучший запах в мире – это запах молока и проутюженных детских пелёнок. И что Вадя без всяких духов прекрасна (хотя после родов сильно подурнела и пополнела). Что поделать, даже подарки фей имеют срок годности.

ГОРЬКИЙ ШОКОЛАД С ЖАРЕНЫМ МИНДАЛЁМ

Когда Соня обнаружила, что потеряла телефон, её чуть не разбил инсульт. В телефоне была вся её жизнь. Он у неё работал круглосуточно, на износ. В одном лице – вернее, в экранчике – будильник, информатор, кинопроектор, рассказчик, советчик. А подключив Алису, обрела собеседницу: когда поворкуешь, когда поругаешься – на редкость недалёкая и упёртая эта девушка Алиса.

В общем, раньше люди в туалете не расставались с газетой, а нынче – с телефоном. Вот какую власть взяли над нами напичканные электроникой маленькие китайские коробочки. Ну как, узнали себя в Соне?

Драма разразилась на рынке. Соня шла, глазела по сторонам, дивилась взбесившимся ценам и тут наткнулась на горький шоколад с миндалём, по скидке. Она любила сладости с оттенком, с пикантной горчинкой. Накупила впрок полсумки, а две шоколадки сунула в карман – по-девчоночьи шуршать мятым серебром, грызть по дороге, перекатывая на языке жареные орешки. Видимо, в этот момент и выронила телефон – он был абсолютно идентичен формой и размером шоколадной плитке. Периодически по привычке ощупывала карман: всё на месте.

А когда вытащила вместо телефона шоколад…

– Женщина, вам плохо? Вы как стенка белая.

Все умные инструкции, на случай потери телефона, мгновенно выветрились из Сониной головы. Остались пустота и ужас. И понимание, что в эту самую минуту на неё оформляются многомиллионные кредиты, её однушка выставлена на Авито, пенсионные накопления со свистом улетают на мошеннические счета, а судья уже облачается в широкоплечую, чёрную и глухую как ночь, мантию, чтобы упечь Соню на 25 лет, или сколько там нынче дают за финансирование – если, конечно, ты не Долина.

***

Находящуюся в полубессознательном состоянии Соню добрые люди отвели на лавку, отпоили водичкой. Ангел-хранитель материализовался в виде незнакомца. Он протянул телефон – в целости и сохранности, родненький, миленький, голубчик, утешение на старости лет. Шляпа и пальто на ангеле сидели, как на корове седло, брюки мешковатые, будто с чужого плеча – то есть, с зада. Ангел был прекрасен.

– Вы уронили, я как раз сзади шёл. Наклонился, подобрал – а вас след простыл. Только по полосатому платочку и признал.

Спасибо платку, а ведь коллега стыдила: «Как можно носить такое уродство, ты бы ещё деревенский домотканый половик на голову натянула». Ожившая, возвращённая с того света Соня в знак благодарности пригласила спасителя в «кулинарию» на чашку чаю. Познакомились.

***

Когда он представлялся: «Сигизмунд» – всегда внутренне сжимался и вздыбливал колючки. Ждал реакцию: «А-ха-ха, зачёт, прикольно. Не, а серьёзно?» – «Серьёзно: Сигизмунд», – сухо и зло отвечал он. У спрашивающего что-то со скрипом проворачивалось в голове: «А как это будет сокращённо? Ну, как батя с мамкой в детстве называли?» Затем следовало искреннее недоумение: «А чё, нельзя было поменять имя в восемнадцать лет?»

Можно. И на могилу родителям тоже можно плюнуть.

С возрастом он понял, что его имя – это лакмусовая бумажка, идентификатор: его человек или нет. Соня сказала: «Очень приятно». И подумала: «Наверно, сложновато с таким именем среди Вась, Олегов, Андрюш». Её мужа звали Вася.

***

Муж начал изменять Соне едва ли не на следующий день после свадьбы. Задерживался на работе, когда приходил, от него пахло духами, женщиной, пахло ложью. Психолог уточняла: «Поздно приходит?» – «Рано». Котяра.

Психолог толерантно заменяла слово «котяра» на «полигамный». И вот вроде он и не виноват: что с него взять? Природа сделала мужчин ходоками, чтобы они за свою недолговечную, полную опасностей жизнь оплодотворили как можно большее количество женщин. Сколачивали прайды. Метили территории. Расширяли ареалы.

Полигамный Василий избрал безотказную, единственно верную тактику: с яростью отпираться, открещиваться от факта измены до последнего. Не был, не привлекался, не состоял, в мыслях не имел. Если бы его без штанов стащили с голой бабы, он бы вылупливал глаза из орбит, рвал майку и напирал грудью: «Я? Изменял?! Да как вам в голову такое могло придти?»

Уж доброжелательницы открывали, открывали глаза туповатой в жизненных вопросах Соне. Однажды буквально взяли под руки, привели под окошко посуточной квартиры и воочию, крупным планом и в деталях, убедили в неверности мужа. Зарывать по-страусиному голову в песок уже не получалось. Потрясённая Соня пошла в аптеку за зелёнкой.

Там в витрине были пузырьки по 150 миллилитров. «А больше ёмкостей нету?» – «Нету». Пришлось взять пять коробок. Дома постелила клеёнку, сидела на полу, отковыривала ножницами пробочки и сливала в трёхлитровую банку. Представляла, как бриллиантовая зелень стекает по лицам и волосам прелюбодеев, окрашивая их в сверкающие травяные оттенки, и как потом им нельзя будет выходить на улицу целый месяц. Поделом вам. Пальцы у неё тоже были перепачканы зелёнкой.

Ничего не вышло: кто-то предупредил любовников, и они забаррикадировались от Сони, затаились как мыши. Вам случайно не нужна зелёнка, три литра, хранятся в тёмном прохладном месте под Сониной койкой, срок годности не истёк?

***

Сигизмунд пригласил её на премьеру в местный театр, по отзывам: шедевр, пир духа.

Соня замялась. Она давно избегала мероприятий, где надо переодеваться. Это нужно потратить полдня на парикмахерскую, дома перемерить половину гардероба, убедиться, что ещё одна юбка не застёгивается, расстроиться. Потом, закутанной как капуста, бить ногой об ногу на остановке: автобусы ходят плохо, а она мерзлячка. Потом потеть в толчее и духоте дамской уборной, стаскивать кофту, тёплые рейтузы и сапоги, прятать всё это в пакет, пыхтя и сгибаясь в три погибели, вбивать не худенькие капроновые ноги в туфли. Волосы свалялись – пропала укладка, лицо красное как варёная свёкла, кровь пульсирует в ушах, рот по-рыбьи хватает воздух. Какой уж там пир духа.