Парад парадоксов. Книга 1: Парадокс осколка

«Бывает, – неуверенно сказала миссис Грэйвз. – Фотографии портятся от солнца…»

«От солнца, говорите? – Хейз покачал головой. – А ещё говорят, в бакалейной лавке что-то неладное творится. Стекло там какое-то… Мистер Хендерсон сам не свой ходит. Заколотил дверцу холодильника досками и никого к ней не подпускает».

Миссис Грэйвз медленно опустилась на табурет, забыв про булочки. «Эдгар, вы меня пугаете».

«Я сам напуган, – признался почтальон, забирая газету. – Сначала Джон, теперь это… Третье странное дело за месяц? Шериф говорит – газ на старых шахтах. А я вам скажу: не было там никаких шахт».

Он вышел, оставив дверь открытой. Холодный осенний воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом корицы, и миссис Грэйвз показалось, что в этом воздухе есть что-то ещё. Сладковатое. Металлическое. Чужое.

Она перекрестилась снова и пошла закрывать дверь. На улице было тихо. Слишком тихо.

– — Глава 3. ЦЕНА ПОЛОВИНЫ

Три часа. У Эдварда было три часа до того, как Эвелин Кларк должна была войти в бакалейную лавку «У доброго соседа». Три часа между подтверждённой смертью Джона Эйбра и новой, описанной в деталях.

Он сидел в своём кабинете, запершись. Книга лежала перед ним, раскрытая на зловещей странице. Текст о миссис Кларк пульсировал перед глазами, отпечатываясь на сетчатке. Он прочёл его сотню раз, выучил наизусть, как заклинание – или как приговор.

«…отражение улыбнётся ей – широко, до ушей – и помашет рукой на прощание…»

Эдвард сжал кулаки. Нет. Он не позволит. Он не был стоячим камнем. Он будет водой, которая огибает препятствие. Он изменит течение.

Но как? Позвонить в полицию? Сказать, что в лавке заминировано молоко? Это лишь отсрочит неизбежное. Нет. Нужно было атаковать саму причину. Тот самый момент в сценарии. Нужно было… вырвать страницу.

Мысль пришла внезапно и ошеломила своей простотой. Он не мог уничтожить книгу – она была слишком реальной, слишком тяжёлой. Но он мог попытаться не дать этому конкретному абзацу стать реальностью. Концентрируясь не на спасении Эвелин, а на уничтожении зеркального перехода.

Он закрыл глаза, положил ладони на открытую страницу. Кожа книжного листа была странно тёплой, почти живой.

«Не получится, – прошептал он. – Это безумие».

Под стоячий камень вода не течёт.

Голос отца. Но теперь он звучал не как укор, а как вызов. Камень – это книга. Вода – это он. Его воля.

Он начал дышать глубже, пытаясь унять дрожь. Он представлял. Не счастливую Эвелин, уходящую с покупками. Он представлял само стекло. Холодильник для молока. Зеркальную дверцу. Он представлял, как в решающий миг, когда отражение должно было отделиться, стекло мутнеет. Тускнеет. Становится непрозрачным, матовым, как старый лёд. Не отражает ничего. Ни улыбки. Ни прощания.

Он сидел в кабинете, глядя на раскрытую Книгу, и время текло странно – то ускоряясь, то замедляясь, как испорченный кинопроектор.

Секунды падали в тишину, как капли воды в ведро – кап, кап, кап. Он считал их. Сто двадцать три секунды до того, как она войдёт в лавку. Сто двадцать две. Сто двадцать одна.

За окном шумел ветер, гнал по улице пожухлые листья. Эдвард смотрел на них и видел не листья, а лица. Лица людей, которых он мог бы спасти, если бы был другим. Если бы не та ночь. Если бы не мальчик на дороге.

«Перестань», – приказал он себе. – «Думай о зеркале. Только о зеркале».

Он закрыл глаза и снова представил стекло. Не просто стекло – огромную, холодную поверхность, в которой отражается весь мир. И в этом мире, в отражении, стоит Эвелин. Живая, целая, с пачкой тмина в руке.

А рядом – другая Эвелин. Та, что в стекле. Она уже улыбается. Улыбка растёт, ширится, занимает всё лицо, вылезает за пределы губ, за пределы щёк, за пределы стекла…

Нет! Не думать о ней! Думать о том, как стекло становится мутным, непрозрачным, мёртвым.

Он вцепился в этот образ, как утопающий в соломинку. Представил, как на стекло наползает белая пелена, как иней, как туман. Представил, что за этой пеленой ничего нет. Ни отражения, ни улыбки, ни смерти.

Время остановилось совсем. Тишина стала абсолютной.

И вдруг – треск. Тонкий, едва слышный, но отчётливый. Будто где-то внутри его черепа лопнула струна.

Боль. Дикая, невыносимая боль в висках. Он закричал, но крик не вышел – только беззвучный хрип.

Из носа хлынула кровь. Тёплая, солёная, она заливала губы, подбородок, капала на раскрытую Книгу. Но Эдвард не мог остановиться. Он был уже не здесь. Он был там, в лавке, в том самом зеркале, которое пытался изменить.

И он увидел.

Увидел, как отражение Эвелин дёрнулось, замерло, а потом… раздвоилось. Одна половина осталась на месте, вторая поползла в сторону, растягиваясь, деформируясь, превращаясь в нечто бесформенное и улыбающееся.

Нет… нет… я не это хотел…

Но было поздно. Механизм запустился. И назад дороги нет.

Он сорвался с места. Он не знал, сработало ли. Время истекло. Он вытер кровь с лица рукавом и побежал.

Лавка «У доброго соседа» была полна предобеденной суеты. Эдвард, запыхавшийся, с диким взглядом, втиснулся внутрь, натыкаясь на покупателей. Его взгляд метнулся к молочному отделу.

Она была там.

Эвелин Кларк, в своём привычном клетчатом пальто, стояла у полки со специями. В одной руке – корзинка, в другой – маленькая пачка тмина. Она поворачивалась к холодильнику.

Эдвард замер, сердце остановилось. Он видел её отражение в огромной зеркальной дверце. Оно повторяло её движения. Всё было как в описании. До самого…

Эвелин задумалась, что-то вспоминая. Она наклонилась к отражению, будто разглядывая свою шляпку. И в этот момент её отражение… не замерло. Оно исказилось.

Это было невозможно описать. Это было не «замирание», а будто изображение размазалось по вертикали. Правая половина лица отражения – глаз, щека, уголок рта – осталась на месте, чёткая и живая. А левая половина поплыла вниз и в сторону, растянувшись в уродливую, горизонтальную усмешку, которая захватила всё лицо. Улыбка была неестественно широкой, доходящей до мочки уха, но только с одной стороны. Это был не смех. Это была гримаса разрыва.

Сама Эвелин вскрикнула – коротко, удивлённо – и схватилась за голову. Её физическое тело дёрнулось, будто по нему ударило током.

И затем произошло то, чего не было в книге.

Раздался звук – не звон, а влажный, тягучий хлюп, как будто рвут толстый, мокрый холст.

Отражение в стекле не исчезло. Оно зафиксировалось. И теперь в двери холодильника навсегда, с жуткой фотографической точностью, была впечатана половина лица Эвелин Кларк – та самая, с растянутой, односторонней улыбкой. Глаз на этой половине смотрел прямо в зал, стеклянный и невидящий.

А на кафельном полу лавки, у ног реальной Эвелин, которая закатывалась в истерике, держась за лицо, лежало… что-то ещё.

Это была вторая половина. Не тело. Не человек. А тень от разрыва. Расплывчатый, дымчатый силуэт, напоминавший левый профиль Эвелин, будто вырезанный из реальности и отброшенный на пол. Он не был материален, но был виден – тёмное, пульсирующее пятно, из которого сочился лёгкий, сизый парок. Рядом валялась её сумка-тележка. Тмин был рассыпан вокруг этого пятна-силуэта, как странные, ароматные блёстки на краю бездны.

В лавке воцарилась секунда ошеломлённой тишины. Потом взрыв. Крики. Кто-то бросился к телефону на кассе, лихорадочно крутя ручку, чтобы вызвать скорую. Кто-то выбежал на улицу звать полицейского. Владелец лавки, бледный как смерть, пялился на своё испорченное зеркало, и по его щеке медленно ползла одинокая слеза – то ли от страха, то ли от понимания, что жизнь никогда уже не будет прежней.

Эдвард стоял, прижавшись спиной к стеллажу с консервами. Его тошнило. Боль в голове была невыносимой. Он смотрел на свою «работу». На улыбающуюся половину в стекле. На дымящуюся половину на полу. На рыдающую, но целую Эвелин, которую уводили парамедики. Она была жива. Она не исчезла.

Он изменил сценарий.

Но какой ценой?

Он выполз из лавки, не замеченный в хаосе, и побрёл, спотыкаясь, обратно в библиотеку. В кармане книга горела ледяным холодом.

Вернувшись в кабинет, он упал перед столом на колени и снова открыл книгу. Страница о Эвелин Кларк изменилась.

Старый текст был перечёркнут не чернилами, а чем-то, похожим на высохшую бурую слизь. А рядом, на полях, новым, его собственным, корявым, будто написанным в конвульсиях, почерком (но это был его почерк!) были выведены слова:

«…попытка вмешательства Смотрящего (Э.М.) привела к частичному разрыву зеркального перехода. Объект К. не исчез, но подвергся ментальному и фантомному расщеплению. Отпечаток (50%) закреплён в точке перехода. Фантомный резус (50%) дестабилизирован, привязан к месту инцидента. Парадокс усложнён. Энергетическая подпитка увеличена на 170%. Смотрящий приобрёл начальный навык Правки. Уровень угрозы для Смотрящего: повышен.»