Чужое Мясо. Книга 1. Волчье стойло

Морра Хельк

Чужое Мясо. Книга 1. Волчье стойло

ПРОЛОГ.

Сознание вернулось рывком – как будто кто-то выдернул меня из черной воды за шкирку.

Первое, что я почувствовал – запах.

Запах был сложный. Не как в больнице – там пахнет чистотой, хлоркой и смертью, причесанной под стерильность. Здесь пахло иначе. Потом, старым жиром, железом и еще чем-то сладковато-гнилым, от чего желудок сразу подпрыгнул к горлу.

Второе – тяжесть.

На мне кто-то лежал. Или сидел. Я не сразу понял. Тело было ватным, чужим, неслушающимся. Я попытался открыть глаза – веки поднялись с трудом, будто к ним гири привязали.

На меня смотрел каменный свод. Грязный, в копоти, с трещинами, из которых торчали пучки сухой травы. Где-то капала вода. Ритмично. Кап. Кап. Кап.

А потом я понял, что тяжесть на мне – это человек.

Женщина. Она сидела верхом, уже не двигаясь, просто замерев в седле. Лица ее я не видел – она отвернулась, смотрела куда-то в стену. Плечи мелко дрожали. По голой спине, пересчитывая позвонки, стекала капля пота.

Я не сразу понял, что мы только что сделали. А когда понял – меня парализовало.

Тело, в котором я лежал, было влажным, расслабленным, удовлетворенным. Член еще не опал, я чувствовал его – чужой, огромный, пульсирующий. Внизу живота тянуло сытой истомой. И внутри – внутри черепа – кто-то довольно урчал, как сытый зверь.

Женщина слезла.

Я увидел ее лицо. Худое, бледное, с темными кругами под глазами. Щеки мокрые от слез, губы искусаны в кровь. Она не смотрела на меня – подобрала с пола рубаху, натянула через голову. Руки дрожали так, что она дважды промахнулась мимо рукавов.

Она была худая. Страшно худая. Сквозь тонкую ткань рубахи проступали ребра, ключицы торчали, как крылья. На запястьях – синяки. Старые, желто-зеленые, похожие на следы пальцев.

Она пошла к двери, слегка прихрамывая. У порога остановилась, обернулась.

На миг наши глаза встретились.

В ее взгляде не было ненависти. Не было злости. Там была пустота. И страх. Страх перед тем, что будет дальше. Перед завтрашней ночью. Послезавтрашней. И всеми остальными, до самой смерти.

Она вышла. Дверь закрылась бесшумно.

Я остался лежать. Смотреть в потолок. Чувствовать, как внутри пульсирует чужое тело и чужое удовлетворение.

– Хороша, – сказал голос довольно. Прямо в голове. – Тощая, сука, но внутри узко. Жалко, детей не рожает. Бесплодная. Но для дела сойдет.

– Кто ты? – спросил я. Вслух. Голос вырвался чужой – низкий, хриплый, с довольной ноткой, от которой меня передернуло.

Тишина. Долгая, тяжелая.

А потом внутри что-то сжалось. Резко, как спазм. Легкие перестали наполняться воздухом. Я открыл рот, пытаясь вдохнуть – ноль. Глаза полезли из орбит, перед глазами поплыли черные точки.

– Ах ты ж глист, – голос стал тихим и страшным. – Ты еще и говорить можешь? В моем теле? Моим ртом?

Я не мог ответить. Я задыхался. Руки – чужие, тяжелые – сами вцепились в горло, но не чтобы ослабить хватку, а наоборот – чтобы сдавить сильнее.

– Я Рюдигер, – сказал голос. – Рюдигер фон Айхендорф. Рыцарь. Воевода. А ты – говно, которое каким-то чудом залезло в мою шкуру. И сейчас я решу, жить тебе или сдохнуть.

Легкие горели. В глазах потемнело. Я дернулся в последний раз – и хватка ослабла. Воздух ворвался в грудь со свистом, я закашлялся, выплевывая слюну на медвежью шкуру.

– Пока живи, – равнодушно сказал Рюдигер. – Мне интересно, что ты за тварь. Но запомни: это мое тело. Мои руки. Мои ноги. Мои легкие, которыми ты дышишь. Моя баба, которую ты сейчас трахал. Я могу сделать с тобой что угодно. В любой момент. Понял?

– Понял, – прохрипел я.

– Громче.

– ПОНЯЛ!

– Умница. А теперь вставай. И молчи. Будешь говорить, когда я разрешу. Если хоть слово пикнешь без спросу – задушу. Ясно?

– Ясно.

Я попытался сесть. Чужое тело слушалось плохо – как будто я пересел в машину с мощным мотором, но без инструкции. Мышцы ныли после близости, поясницу ломило. Я оперся на локти, потом на руки, сел.

Медвежья шкура подо мной была мокрой – от пота, от нее, от всего сразу. Я чувствовал запах – свой (не свой), ее, смесь тел, которую не смыть.

На груди остались мокрые дорожки от ее слез. Я вытер их рукой. Рука была волосатая, с грязью под ногтями, с мозолями на ладони. И с кровью под ногтем на указательном пальце. Не моей. Ее? Откуда?

– Царапнула, – равнодушно пояснил Рюдигер. – В прошлый раз, когда я ее драл, царапнула. Я тогда ей по морде дал, чтоб не царапалась. Видно, не зажило еще. Ничего, заживет.

Меня вывернуло.

Я еле успел свеситься с кровати. Желудок выплеснул наружу все, что в нем было – а было там немного, желчь да кислятина. Я кашлял, давился, а чужое тело тряслось крупной дрожью, и Рюдигер в голове молчал – терпел, видимо.

Когда приступ прошел, я вытер рот тыльной стороной ладони. Ладонь пахла железом и потом.

– Кончил блевать? – деловито спросил Рюдигер. – Тогда вставай давай. К тазу подойди. Морду умой. И смотреть будешь, в чьей шкуре сидишь.

Я встал. Ноги подкосились, я схватился за край кровати, удержался. Пошел к тазу, стоящему на сундуке. Вода мутная, но разглядеть отражение можно.

Из воды на меня смотрел не я.

Чужое лицо. Шрам через левую скулу, рассекающий губу – от этого улыбка получалась кривая, даже если не улыбаешься. Глаза глубоко посаженные, серые, с красными прожилками. Нос сломан и сросся криво. Кожа обветренная, в оспинах. Щетина жесткая, черная, с проседью.

Я поднял руку – отражение подняло руку. Я пошевелил пальцами – отражение пошевелило.

– Красавец, правда? – спросил Рюдигер. В голосе его мне послышалась гордость. – Бабы любят шрамы. Говорят, от меня пахнет войной. Это они вежливо говорят. От меня пахнет смертью, просто не знают, как это называется.

Я молчал. Смотрел в эти чужие глаза и пытался понять, сплю я или сошел с ума.

– А теперь посмотри на себя, – продолжал Рюдигер. – На тело мое посмотри.

Я опустил взгляд. Тело было огромным. Не толстым – массивным. Широкие плечи, тяжелая грудная клетка, поросшая темными волосами, живот в старых шрамах. Один – под ребрами – выглядел особенно мерзко: темный, вздутый, с маленьким отверстием посередине, из которого сочилась сукровица.

– Литовцы копьем ткнули, – пояснил Рюдигер. – Не заживает до конца. Гноится. Но ничего, жить можно. Руки покажи.

Я поднял руки. Ладони широкие, пальцы толстые, мозолистые. На костяшках – сбитая кожа, старая и новая. На правой руке не хватало половины мизинца – обрубок зарос кожей, торчал уродливым пеньком.

– Топором отрубило, – Рюдигер говорил спокойно, как о погоде. – В Ливонии. Щит держать не мешает. Так что живи пока. И цени, что в целое тело попал, а не в такое, как у других.

– Других? – переспросил я.

Рюдигер замолчал. Надолго. Потом сказал:

– Потом расскажу. Не сейчас. Сейчас – жди. Скоро слуги придут. Будут жрать нести. Сядь на кровать и молчи. Буду говорить я.

Я сел. Чужое тело ныло, хотело есть и пить. Желудок сжимался от голода, хотя минуту назад меня выворачивало.

В дверь постучали.

– Вошли, – скомандовал Рюдигер.

Дверь открылась. Вошел старик. Тощий, жилистый, с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, будто по нему ножом прошлись. Одет в грязную рубаху и штаны, перетянутые веревкой. В руках – деревянный поднос с миской и кружкой.

Он поставил поднос на стол, выпрямился и уставился на меня. Во рту у него было черно – языка не было.

– Ульрих, – процедил Рюдигер. – Мой пес. Немой. Язык ему вырезали за то, что лишнего нагляделся. Он меня чует за версту. И он уже понял, что ты – не я. Смотри, как смотрит.

Ульрих подошел ближе. Остановился в шаге. Протянул руку и тронул мое лицо – там, где шрам. Палец у него был холодный, жесткий, как корень.

Я сжался. Хотел отшатнуться.

– Сидеть! – рявкнул Рюдигер. – Не дергайся!

Ульрих смотрел мне в глаза. Долго. Потом убрал руку, кивнул сам себе и вышел. Дверь закрылась без звука.

Я выдохнул.

– Что теперь будет?

– Ничего, – Рюдигер говорил спокойно, но я чувствовал напряжение. – Он не выдаст. Он мой. Но и помогать не будет. Будет смотреть и ждать. Если я проиграю – он тебя убьет.

– Проиграешь? В чем?

– В том, что ты сидишь в моем теле, придурок. Мы теперь вместе. До конца. И только один из нас останется. Я не собираюсь сдыхать, чтобы какой-то червяк из другого мира разгуливал в моей шкуре.

Я посмотрел на миску. В ней плавало что-то серое, с кусками жира. Пахло кисло и неаппетитно.

– Есть это надо?

– ЖРИ, – рявкнул Рюдигер. – Силы нужны. Мне. А ты так, приложение. Но если ты сдохнешь с голоду – я тоже сдохну. Так что жри, падаль, и не воняй.

Я взял ложку. Левой рукой – Рюдигер рявкнул, что он левша, и если я буду жрать правой, меня спалят в первый же день.

Я жевал эту мерзость и смотрел в окно на серый свет. Где-то там, за этим окном, была Москва. Или не была. Я уже не понимал.

– Жуй медленнее, – приказал Рюдигер. – Давишься, как свинья. Уважения к чужому телу нет.

– А за что тебя уважать? – буркнул я.

И сразу пожалел.

Внутри всё сжалось. Горло перехватило – не до конца, но достаточно, чтобы я захрипел и выронил ложку.

– За что уважать? – переспросил Рюдигер ласково. – Я тебе сейчас расскажу, глист. Я в Ливонии три года воевал. Сотню язычников на тот свет отправил. Баб их трахал, детей не жалел. У меня руки по локоть в крови. И теперь ты в этой крови сидишь. Ты – это я. Понял? Так что жри и молись, чтобы я тебя раньше времени не придушил.

Я молчал. Жевал. Смотрел в стену.

А внутри разрасталась пустота.

Чужое мясо. Чужая жизнь. Чужая жена со слезами на щеках.

И чужой голос в голове, который стал моим единственным собеседником в этом мире.

ГЛАВА 1. ЭЛЬСБЕТ.

После завтрака Рюдигер заставил меня одеваться.

Это была пытка. Чужое тело не слушалось, пальцы путались в завязках, штаны оказались с хитрой системой шнурков, которых я в жизни не видел. Рюдигер орал каждую секунду:

– Не так, мать твою! Криво! Ты бабу одеваешь или мужика? Да как ты вообще жил там, у себя, если штаны надеть не можешь?!

– У нас джинсы, – прошипел я. – На пуговицах. И молнии.

– Чего?

– Джинсы. Штаны такие. Без шнурков.

– Избалуй вас там, чертей, – проворчал Рюдигер. – Ладно, смотри сюда. Я покажу.

И вдруг руки перестали быть моими. Они двигались сами – быстро, ловко, привычно. Пальцы плели шнурки в сложный узел, затягивали, прятали концы. Я смотрел на это со стороны, как зритель в театре уродов.

– Запомнил? – спросил Рюдигер, возвращая контроль.

– Кажется, да.

– Проверим.

Пришлось повторить самому. Пальцы тряслись, но вроде получилось.

– Сойдёт, – буркнул Рюдигер. – Теперь рубаха.

Рубаха оказалась грязной, мятой, пахла потом и кислятиной. Под мышками – тёмные пятна, ворот засален до блеска. Рюдигер сказал, что другой нет – эта та, в которой он с войны вернулся.

– Баню топить надо, – проворчал он. – Но это потом. Сначала – показаться.

– Кому показаться?

– Жене. Брату. Слугам. Всем.

Я вспомнил женщину, которая сидела на мне утром. Её лицо, мокрое от слёз, дрожащие руки, синяки на запястьях. Член дёрнулся при воспоминании – чисто физиологически, тело отреагировало само. Меня передёрнуло от омерзения.

– Чего дёргаешься? – хмыкнул Рюдигер. – Тело моё, оно привыкло. Ты теперь с этим живи.

– Она всегда так плачет?

– Всегда. Но ты не смотри, это бабьи дела. Главное, чтоб дело делала.

Я промолчал. Спорить с ним было бесполезно.

Зал, куда я вышел, оказался большим, прокуренным. Длинный стол, лавки, камин, в котором лениво горели дрова. На стенах – знамёна, ржавые мечи, оленьи рога. Пол усыпан соломой, перемешанной с грязью.

За столом сидел человек.

Тощий, вертлявый, с редкой рыжеватой бородёнкой и бегающими глазами. Одет богато – слишком богато для такого захудалого замка. На пальцах перстни, на шее толстая серебряная цепь.

Увидев меня, он вскочил и расплылся в улыбке. Улыбка была фальшивая, как у продавца подержанных машин на столичном рынке.

– Брат! – заорал он. – Проснулся наконец! А мы уж думали, ты до вечера проваляешься!

– Конрад, – процедил Рюдигер у меня в голове. – Мой братец. Мразь редкостная. Ждёт не дождётся, когда я сдохну, чтоб всё себе заграбастать. С ним ухо востро держи.

Конрад подошёл, хлопнул меня по плечу. Я чуть не упал – от неожиданности и оттого, что чужое тело ещё плохо балансировало.

– Брат, да ты еле стоишь! Совсем война тебя укатала! Садись, садись, сейчас жрать принесут!

– Я уже жрал, – сказал я.

И тут же понял, что это ошибка.

Рюдигер взбесился.

– ТЫ ЧТО, ПАДАЛЬ, СДЕЛАЛ?! Я ЖЕ СКАЗАЛ – МОЛЧАТЬ!

Внутри всё сжалось. Лёгкие перехватило – Рюдигер начал блокировку, медленно, чтобы я успел осознать.

Конрад смотрел на меня. В глазах мелькнуло что-то странное. Любопытство.

– Жрал уже? – переспросил он. – С каких это пор ты, брат, называешь еду «жрачкой»? Ты всегда говорил – «трапеза». «Благослови, Господи, трапезу нашу». Помнишь? Матушка учила.

Я похолодел.

– Видишь, что ты наделал, идиот? – прошипел Рюдигер, но блокировку убрал. – Теперь он будет следить. Ну ничего. Сиди и молчи. Я сам.

– Устал я, Конрад, – сказал Рюдигер моим ртом. – С дороги. Война – она не только тело ломает, но и язык. Прости, если не так сказал.

Конрад улыбнулся. Но глаза остались холодными.

– Понимаю, брат. Война – дело тяжёлое. Ты главное отдыхай. А мы тут приглядим. За всем.

Он снова хлопнул меня по плечу и отошёл к столу.

Рюдигер в голове выдохнул:

– Пронесло. Но он будет рыть. Теперь всегда будет. Спалишь ты нас, глист. Обязательно спалишь.

– Я не хотел, – мысленно ответил я.

– А кто хочет? – огрызнулся Рюдигер. – Ладно. Сиди за столом. Жди. Сейчас она придёт.

– Кто?

– Эльсбет. Жена моя. Будет подавать. Смотри на неё и молчи. И не вздумай с ней говорить. Вообще.

Я кивнул.

Она вошла через несколько минут.

Я сначала не понял, что это она. Думал, служанка. Худая, бледная, в тёмном шерстяном платье, с глазами, опущенными в пол. Волосы убраны под грязный платок, видны только бледные уши и тонкая шея. На шее – синяк. Свежий, багровый, похожий на след пальцев.

Она подошла к столу, поставила перед Конрадом кружку с тёплым пойлом, потом повернулась ко мне.

И замерла.

На одно мгновение наши глаза встретились. В её взгляде я увидел страх. Дикий, животный страх – такой бывает у затравленного зверька, когда на него смотрит хищник. Она сжалась, будто ожидая удара.

Потом опустила глаза и поставила передо мной кружку. Рука её дрожала так сильно, что половина расплескалась на стол. Она всхлипнула – еле слышно – и отшатнулась, прижимая локти к бокам, закрываясь.

– Чего трясётся, дура? – проворчал Рюдигер. – Я ж её неделю не бил. С чего бы?

Я посмотрел на неё. Она стояла у стены, вжавшись в камень, и не поднимала глаз. Плечи её мелко вздрагивали. Руки она спрятала под фартук, но я заметил – пальцы сжимаются и разжимаются, будто перебирают чётки.

– Она боится, – сказал я мысленно.

– Конечно, боится. Я её хозяин. Так и должно быть.

– Так не должно быть.

– Заткнись, глист. Ты ничего не понимаешь.

Я смотрел на неё и видел не просто страх. Я видел сломанную женщину. Ту, которую годами учили, что её место – под мужчиной, что боль – это норма, что слёзы – только лишняя трата сил.

Конрад что-то говорил – про хозяйство, про долги, про соседей. Я не слушал. Я смотрел, как она стоит у стены, как дрожит, как кусает губы, чтобы не разреветься.

– Не смотри на неё, – зашипел Рюдигер. – Уставился, как пёс на кость. Все увидят.

Я отвернулся. Сделал глоток из кружки. Там было что-то теплое, травяное, горькое.

После завтрака Конрад ушёл. Эльсбет начала убирать со стола. Я сидел, не зная, куда деваться. Рюдигер молчал – может, устал, может, следил.

Она подошла ближе, чтобы забрать мою кружку. И вдруг споткнулась – о собственный подол, о ножку стола – и упала, растянувшись на полу, прямо у моих ног.

Я вскочил, протянул руку, чтобы помочь.

И она закричала.

Негромко, но пронзительно – как бьётся заяц в капкане. Отшатнулась, вжалась спиной в лавку, закрыла голову руками.

– Не бейте! Не бейте, господин! Я сейчас всё уберу! Я сейчас!

Я замер. Рука моя так и висела в воздухе – чужая, волосатая, страшная.

– Я не буду бить, – сказал я тихо. – Я просто хотел помочь.

Она смотрела на меня сквозь пальцы. Глаза её были огромные, безумные. В них плескался ужас.

– А ты смешной, – хмыкнул Рюдигер. – Она сейчас обоссытся от страха. Убери руку и сядь на место. Не позорь меня.

Я убрал руку. Сел.

Эльсбет медленно, по миллиметру, опустила руки. Поползла к столу, подобрала упавшую кружку, встала на четвереньки. Платье задралось, я увидел её ноги – худые, в синяках, с грязными пятками. Она замерла, чувствуя мой взгляд, и дёрнулась, одёргивая подол.

– Иди, – сказал я. – Иди, я не трону.

Она выбежала. Дверь хлопнула.

– Ну и зрелище, – прокомментировал Рюдигер. – Моя баба на четвереньках. Хороший ракурс. Жаль, не трахнул.

– Заткнись, – сказал я. – Просто заткнись.

Он засмеялся.

День тянулся бесконечно. Рюдигер заставлял меня ходить по замку – показывал комнаты, объяснял, кто где живёт. Я запоминал с трудом, но старался.

Ближе к вечеру я снова увидел Эльсбет. Она несла воду из колодца – два тяжёлых ведра на коромысле. Платье промокло, прилипло к ногам, волосы выбились из-под платка. Она шла, прихрамывая, и не смотрела по сторонам.

Я подошёл.

Она услышала шаги, вздрогнула, пошатнулась – вода расплескалась. Поставила вёдра, выпрямилась и замерла, глядя в землю.

– Эльсбет, – сказал я.

Молчит. Только плечи трясутся.

– Посмотри на меня.

Медленно, с усилием, она подняла глаза. В них было всё: страх, ненависть, безнадёжность. И вопрос: что ещё ты хочешь от меня, урод?

– Я не он, – сказал я тихо. – Я не Рюдигер.

Она смотрела на меня. Долго. Потом губы её задрожали.

– Вы… вы пьяны, господин? – прошептала она. – Вам неможется? Позвать лекаря?

– Видишь? – зашептал Рюдигер. – Она не верит. Она думает, ты бредишь. И правильно думает. Идиот, ты нас спалишь!

– Я не пьян, – сказал я. – Я из другого мира. Я проснулся в его теле сегодня утром. Он внутри, он говорит со мной. Но я – не он.

Эльсбет молчала. По щеке её поползла слеза. Она быстро смахнула её грязной рукой.

– Господин, – сказала она глухо. – Если я сделала что-то не так, накажите. Только не мучайте. Не надо этих игр. Я не понимаю.

– Она думает, ты с ней играешь, как кот с мышью, – пояснил Рюдигер. – И правильно думает. Такие игры я люблю. Заставить бабу надеяться, а потом раз – и сломать. Она это знает. Она через это проходила.

Меня захлестнула волна тошнотворного ужаса. Вот оно – его развлечение. Ломать, давать надежду, потом снова ломать.

– Послушай, – я шагнул ближе. Она отшатнулась, но вёдра мешали. – Я не играю. Я хочу помочь. Но мне нужна твоя помощь.

Она смотрела в землю. Потом вдруг подняла глаза – и я увидел в них что-то новое. Искру. Слабую, крошечную, но живую.

– Что вы хотите, господин? – спросила она еле слышно.

– Ночью приходи ко мне. Не бойся. Просто приходи. Я объясню.

Она кивнула. Один раз. Быстро. Подхватила вёдра и пошла прочь, не оглядываясь.

– Ты идиот, – сказал Рюдигер устало. – Она не придёт. Она будет трястись в своей каморке и молиться, чтобы ты забыл. А если придёт – значит, задумала что-то. Может, нож под подушкой держит. Зарезать хочет.

– Может, и хочет, – сказал я. – Но я рискну.

Ночью я не спал.

Лежал на медвежьей шкуре, смотрел в потолок и ждал. Рюдигер ворчал, ругался, угрожал, но я отключил его – просто перестал реагировать.

Когда в замке стихло, я встал. Вышел в коридор. Тихо. Только факелы чадят, да где-то капает вода.

Я пошёл к её комнате. Постучал.

Тишина.

Постучал ещё раз.

Дверь приоткрылась на волосок. В щели блеснул глаз – безумный, испуганный.

– Это я, – сказал я. – Пусти.

Дверь открылась шире. Она стояла на пороге – в одной тонкой рубахе, босиком, с ножом в руке. Нож дрожал, направленный мне в живот.

– Я же говорил, – довольно сказал Рюдигер. – Зарежет сейчас, и поделом.

– Если бы я хотел тебя убить, – сказал я тихо, – я бы не стучал. Я бы просто вошёл. Ты же знаешь.

Она смотрела на меня. Нож медленно опустился.

– Заходи, – шепнула она.

Я вошёл. Комната была крошечная – кровать, сундук, распятие в углу. Пахло сыростью, потом и чем-то кислым. На полу – охапка соломы, на которой, видимо, она спала, когда муж не звал.

Она заперла дверь на засов. Повернулась ко мне. В лунном свете из крошечного оконца я видел её лицо – бледное, исхудалое, с тёмными кругами под глазами.

– Говорите, – сказала она. – Только быстро. Если кто увидит, что вы здесь…

– Я знаю.

Я сел на край кровати. Она осталась стоять, прижавшись спиной к двери.

– Я расскажу всё, – сказал я. – Но сначала… сними рубаху.

Она вздрогнула. Отшатнулась. В глазах снова плеснулся ужас.

– Нет, не для того, – быстро сказал я. – Я хочу увидеть. Что он с тобой делал. Я должен знать.

Она молчала долго. Потом медленно, не глядя на меня, стянула рубаху через голову.

Лунный свет упал на её тело.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Не от возбуждения – от ужаса.

Она была худа до прозрачности. Рёбра выступали так, что можно пересчитать. Ключицы торчали, как крылья птицы. Живот впалый, в синеве от недоедания. И на этой коже – синяки. Старые, жёлто-зелёные, и свежие, багровые. На рёбрах – следы пальцев, будто её сжимали до хруста. На животе – тёмное, вздутое, похожее на след от удара ногой. На бёдрах – полосы, шрамы, ожоги. Спина, которую я увидел, когда она чуть повернулась, была исполосована так, что живого места не осталось.

– Господи, – выдохнул я.

– Господь здесь не живёт, – сказала она глухо. – Он ушёл давно.

Я сглотнул. Чужое тело дёрнулось – низ живота отозвался на этот вид. Член начал наливаться кровью, и меня захлестнула волна омерзения к себе, к этому телу, к Рюдигеру.

– Хороша, да? – довольно зашептал Рюдигер. – Я её так учил. Три года учил. Теперь она моя вещь. Хочешь – бери. Она не откажет. Она никогда не отказывает.

– Заткнись! – рявкнул я вслух.

Эльсбет вздрогнула, прикрылась руками.

– Ты с ним говоришь? – прошептала она.

– Да. Он здесь. И он… он хочет, чтобы я…

Я не договорил. Член стоял колом, и она это видела. Она смотрела на мои чужие штаны, на выпуклость там, и в глазах её снова появился тот самый страх – животный, безнадёжный.

– Вы такой же, – сказала она тихо. – Все вы такие. Я думала… глупая.

Она начала натягивать рубаху.

– Нет, – сказал я. – Подожди.

Я встал. Подошёл к ней. Она вжалась в дверь, закрыла лицо руками.

– Не бей, – прошептала она. – Только не бей. Я сделаю всё, что скажешь. Только не бей.

Я взял её за запястья. Она дёрнулась, но я держал осторожно, не сжимая.

– Посмотри на меня, – сказал я.

Она подняла глаза. В них были слёзы.

– Я не буду тебя бить, – сказал я. – Никогда. И трогать не буду, если ты не захочешь. Я не он. Я просто хочу, чтобы ты поняла.

Она смотрела на меня. Долго. Потом всхлипнула и уткнулась лицом мне в грудь. В чужую, волосатую, страшную грудь Рюдигера.

– Не могу, – прошептала она. – Не могу больше.

Я обнял её. Осторожно, боясь сделать больно. Чувствовал, как дрожит её худое тело, как слёзы текут по моей рубахе.

*– Тю-тю, – протянул Рюдигер. – Расчувствовался. Смотри, глист, я предупреждал: если она тебе поверит, а потом ты сорвёшься – она этого не переживёт. Или переживёт, но тогда убьёт тебя во сне. Такие бабы опасны.

– Она не убьёт.

– Посмотрим.

Мы стояли так долго. Потом она отстранилась, вытерла слёзы рукавом.

– Ты правда не он? – спросила она. Впервые на «ты».

– Правда. Меня зовут Мартин.

– Мартин, – повторила она. – Странное имя.

– Для вас – да. Для нас – обычное.

Она кивнула. Подошла к кровати, села. Потом похлопала рукой рядом:

– Садись. Рассказывай.

Я сел. Рассказал. Всё. Про Москву, про метро, про переход, про темноту. Про то, как очнулся в чужом теле, как услышал голос. Про Рюдигера, который хочет меня сожрать.

Она слушала молча. Кивала иногда. Когда я закончил, сказала:

– Я знала, что так бывает. Бабки рассказывали. В старину приходили пришлые. Их называли – подменыши. Одних жгли, других отпускали. Третьи сами пропадали.