Спросил Сократ у Берега

Илья Черноволов

Спросил Сократ у Берега

“Спросил Сократ у Берега.”

Колокольный звон возвестил о завершении утренней службы. Белокаменный монастырь величественно возвышался на холме. Из ворот храма высыпали прихожане, крестясь и кланяясь. За ними вышли хран покинули монахи и послушники, разойдясь по кельям. Настоятель, невысокий седобородый старичок, перекрестился, поцеловал крест и закрыл снаружи ворота храмины.

День предстоял ослепительно солнечный, легкий утренний туман уже развеялся и небо одарило окресности монастыря яркой синью. Настоятель благословил, подошедших к нему прихожан и удалился в сторону. Пройдя несколько метров по мокрой от росы траве, он остановился. Сегодня было ровно сорок лет, как закончилась война, унёсшая сотни тысяч жизней. Конечно, войны проходили и по сей день, но настоятель вспомнил про ту войну, которая оставила в его душе рубцеватые шрамы. Он залечил их молитвами и покаянием. Но память неподвластна вере. Настоятель свернул с пути и направился к монастырскому музею. Там, по его указанию, были собраны самые значимые рекликвии прошлых лет. Артефакты, документы, незавершённые иконы и те, которые пострадали в ходе военных действий. Музей был огромным, насколько позволяло помещение монастыря, и каждая полочка, кажды стеллаж его былт наполнены эхом минувших и трагичных лет.

Настоятель подошёл к витрине, где хранились обрывки фроновых писем, конверты, фотографии и записные книжки. Он попросил у привратника ключ и отпёр одну из витрин. Священнослужитель извлёк оттуда потёртые дневники – обычные тетради в клетку, но ветхие и местами сшитые тёмной нитью.

Старик сел за читальный столк, разложив перед собой дневники и сказал:

– Го́споди, просвети́ о́чи мои́ серде́чные све́том ра́зума Твоего перед чтением сего писания.

Дневник первый.

1.

В школьные годы я множество раз начинал вести дневник. Возвращаясь после уроков, я заходил в канцелярский магазин и покупал тетрадь в клетку, выбирал самую удобную ручку и мчался домой. Прежде чем сесть за уроки, я открывал первую страницу своего дневника и старательным почерком выводил буквы, одна за другой, складывая их в слова и предложения. “Сегодня опишу свой день. В общем-то такой же, как и вчерашний, но в вместо урока географии я прогулял математику – там была контрольная, результат которой для меня очевиден.” Написав пару предложений, я откладывал свой дневник и вскоре забывал о нем вовсе. И так множество раз. Тетрадь. Ручка. Новая история. На этом всё заканчивалось. Сейчас же у меня не осталось ни одного такого дневника, в котором было бы исписано хотя бы пару страниц. Впрочем, их не осталось совсем.

Для чего мне это, спросите вы? Что ж, скрывать здесь нечего – я представлял, как буду описывать свои мысли и чувства, фантазии и мечтания. Но с одним условием: строчки приличного почерка должны раскрывать меня как натуру незаурядную, глубоко и тонко чувствующую. Ведь мои дневники обязательно должен будет кто-то прочитать и сложить обо мне наилучшее впечатление, верно?

С годами попытки вести дневник истощились. Вместе с тем, мысли мои окрепли, созрели и нужда выплеснуть содержимое чертог моего разума на бумагу постепенно сошла на нет.

Сейчас мне двадцать семь, и это очередная попыткая сохранить свою память на листах бугами. Пишу для себя, потому как происходящее кругом стало тяготеть надо мной, а мысли, вонзающиеся время от времени в мою голову словно пули, не пролетают насквозь, а пробками застревают в мозгу. Избавиться от головной боли, причиняемой ими, я смогу лишь переведя их на бумагу. Думаю, стоит попробовать. А если не получиться – я ничего не теряю. С целью упростить себе процесс коммуникации с дневником, я буду обращаться к вымышленной публике, к вам. И потом, вдруг кто-нибудь когда-нибудь будет вынужден разбирать мои каракули? Всё может быть.

Кстати о пулях. Так вышло, что этот период жизни моей тесно связан с недугом и спасением рода человеческого – с войной. Не будем называть конкретных дат. Мне думается, что если речь идёт о войне, то привязка ко времени становится бессмысленной. Время способно лишь выставить строгие рамки, загнать автора в политические распри и перипетии. Определить хороших и плохих, правых и виноватых. Назвать победителя и наречь проигравшего. Для меня эти условия весьма привычные, но сейчас совершенно неподходящие. Меняются причины и поводы, появляется новое оружие, порожденное гением человеческой мысли, которая, кажется, не знает границ. Увеличивается масштаб наступательных действий, ожесточаются оборонительные. Кровь, порох и грязь. Но одно остается прежним – жестокий и бушующий океан человеческих судеб.

2.

Так было всегда. И как всегда это случилось неожиданно.

Вчера я сидел в офисе, пил остывший кофе без сахара и разглядывал накопившуюся стопку макулатуры. “Беда” – крутилось в голове. “Когда этим заняться?” Из раздумий меня выдернул нарастающий шум из комнаты психологической разгрузки. Вообще-то это просто комната, где есть кофемашина, микроволновка, пару столиков и телевизор. Короче столовая, но разгрузиться, наверное, можно. Когда я вошел, то увидел, как возле телевизора собрался наш прекрасный коллектив. Меня всегда удивляло, как люди настолько разных складов ума и характера способны уживаться в одном офисе. Тем более, иногда работать. Вообще, конфликтов я избегал. По возможности. Но бывало, плохое настроение брало надо мной верх, и я мог бросить что-либо язвительное в Дмитрия Алексеевича, своего шефа, или всерьёз разругаться с Толиком, одним своим видом вызывавшим у меня неприязнь. Способны ли черты лица и манеры вызвать неприязнь? Наверное. Я где-то читал, что если тебе что-либо в ком-то не нравится, значит это самое есть и в тебе, но ты, ввиду особенностей психологии, этого не замечаешь и отрицаешь. Как там у верующих? – “Возлюби ближнего своего, как самого себя”. Что ж, наверное, в этом есть смысл. Но всё это шалости. Мне не сложно было извиниться, а конфликты, в основном, сходили на нет сами по себе, растворяясь в ежедневной рутине.

Все столпились у телевизора. Дмитрий Алексеевич держал пульт, прибавляя громкость и попросил у всех тишины. За широкими спинами бумажного братства я не мог разглядеть, что показывает ящик, но голос диктора вещал отчетливо. Что-то про “обострившуюся до предела ситуацию”, “нежелании одних уступать другим”, “возросшую агрессию со стороны третьих”, “поддержки со стороны четвертых” и всё в этом духе. Я слушал внимательно, но все эти фразы в конце концов приобретали в моей голове облик старательно сформулированных оправданий, нештатных причин, которые теперь было необходимо довести до всех, дабы все прониклись, осознали и пропустили через себя. Это как загрузить в компьютер новое программное обеспечение. Чтобы система обновилась до последней версии, стала лучше работать, реже тормозить. Короче говоря, посыл был таков: над нами (всеми) нависла угроза. Знали вы об этом или нет – теперь знаете наверняка.

Всё же я не отшельник. Читаю новости, сижу в интернете. Признаюсь, до меня несколько раз доходили вести о том, что где-то открыли фронт. Куда-то везут снаряды. Было даже про погибших и раненых. Но всё это было настолько за гранью моих интересов, что я решил: вникать – портить себе настроение. Поэтому я пробегал подобные сводки без особого интереса в поисках развлекательного контента. Теперь же становилось более очевидным, что кто-то старательно хочет втянуть меня в неприятности. Меня, простого офисного рабочего. Узрите для начала бумажные исполины на моём столе, напоминающие Лавкрафтовские “Хребты Безумия”. Знают ли высшие существа, сколько работы накопилось, пока я был в отпуске? Думаю, что нет. Полагаю, им это не интересно. Отчего тогда должно быть интересно мне?

Диктор окончил. Его слова сменила реклама корма для стерилизованных кошек. Офисные эльфы стали расходиться. На лице каждого отобразились странные гримасы, ни то озабоченные, ни то задумчивые, из-за чего некоторых было не узнать.

Толик еще постоял у телевизора, развернулся и проходя мимо меня сказал:

– 

Ну что, Артём, намечается заварушка.

– 

Думаешь? – ухмыльнулся я.

– 

Чего вы ждёте, коллега. Вам пора собирать вещички.

– 

Куда нам, мы только с отпуска. Теперь надо и поработать немного.

– 

Ах, любезный мой. От судьбы не убежишь.

После этих слов мой хрупкий настрой иронизировать улетучился. Заносчивость Толика играла мне на руку и позволяла перейти в наступление.

– А ты чего у телека стоял? Думал, куда бежать? Ты побереги себя, для тебя такие нагрузки могут стать фатальным. И думать. И бегать.

– Я? Мне зачем бежать? Поверьте, коллега, у меня всё схвачено на случай, если мне повесточка придет. Подробности не расскажу, сам понимаешь. – Толик театрально развел руками.

“Понятно” – рассуждал я. “С этим говорить бесполезно. У таких действительно всё схвачено. Ну а я? Не думаю, что есть повод для волнений, но всё же…”

В течении нескольких дней новости о назревающем военном конфликте и грядущей мобилизации всё росли и росли. На фоне этого в моей голове набирали оборот тревожные мысли. “А действительно, что я? Неужели я кому-то нужен? Нужен, конечно. Но ведь не для войны. А там…для разного всякого нужен. Для жизни. Да и мне для войны никто не нужен, в общем. Мне если кто нужен, то для жизни…” Мысли эти были подобны болезни, которая развивается независимо от того, знаешь ты о ней или нет. Ты стараешься не обращать на симптомы внимания, но раз в день у тебя заноет больное место и ты с недовольством, даже со страхом каким-то вспомнишь – “я болен”. Но вскоре постараешься забыть, отвлечься. И вроде проходит. Страх проходит. А болезнь – нет.

3.

Провидение. Предопределение. Судьба иными словами. Все эти слова знакомы вам. Но ни одно из них не поддается четкому определению. Во всяком случаем, что я могу назвать судьбой? Если человек прожил счастливую и безоблачную жизнь, наполненную смыслом, заботами и развлечениями – это судьба. Если он в одночасье потеряет всё, лишиться здоровья, дома, работы – это судьба. Если, продираясь сквозь тернии, он раз за разом терпит поражение, но в итоге возвращает своё счастье – это судьба. А если этот человек вновь потеряет всё, за что боролся – судьба?

Способны ли вы изменить то, что вас ждёт? “Конечно” – скажете вы, “надо лишь постараться, предпринять решительные действия, лечь вовремя, проснуться пораньше, взяться за дело. Всё зависит от нас самих.” Что ж, возможно. Так и я считаю. Но что, если любое моё “решительное действие”, любой самовольный поворот судьбы – дело не моих рук. Что если я поступаю так, как должен поступить, руководствуясь не моральными или этическими принципами, не обстоятельствами и возможностями, а тем, что так уготовлено судьбой. Существует ли в таком случае свобода воли? Шанс что-либо изменить? Я представляю жизнь свою, как могучее дерево, с широкими раскидистыми ветвями, из толстых ветвей растут помельче. Разветвление одно, другое, и множество множеств мелких веточек оканчиваются своими листиками. И каждый мой шаг, каждый поступок ведет меня от корневища к макушке, изгиб за изгибом. Решение и выбор. За и против. Дело и слово. Всё для того, чтобы в конце концов достичь одного из бесконечного числа листиков, ожидающих на вершине, который однажды сорвется и, пущенный по ветру, улетит в бесконечность.

Но что если на этом дереве всего один лист?

4.

Несколько дней спустя, в одно хмурое утро, какие бывают в рассвете осени, я проснулся у себя в квартире позже обычного. Мне оставалось меньше получаса до начала рабочего дня и я, умывшись и накинув одежду, вылетел из подъезда. В городе было всё как всегда. Люди. Машины. Еще дождь. Меня забавляли проявления непогоды. Не знаю, почему. Был это дождь, шторм или метель – я всегда испытывал странное чувство, сродни злорадства и скрытого торжества. Каждый раз, когда сила природы брала верх, над человеком. Когда ливень затапливал сточные каналы и дорога уходила под воду, утаскивая за собой машины. Когда ветер срывал кровлю с домов, разрезая телефонные провода, отключая связь и свет в городе. Когда метель засыпала толстым белым одеялом все улицы, останавливая движение и создавая транспортный коллапс. Всё это разрушало человеческие труды, но главное – человеческие планы. Каждый раз, наблюдая за стихией или читая об этом в новостях и репортажах, легкое удовлетворение и ехидство пробегало по моим эмоциям. “Каково, а? Многое вы сделали из того, что вчера на планировали? Попробуйте теперь. Что вы сделаете? Ничего. Это погода. Вам с этим не совладать. Обуздаете воду? Ветер? Холод? Допустим. Но нет предела могущества природной стихии. Вас раздавит вместе с вашими планами. Кстати, меня тоже раздавит. Но это ничего. Я, во всяком случае, это допускаю. А вы – нет. В этом ваша ошибка.” Так я думал и сегодня, наблюдая за тем, как пешеходы старательно перепрыгивают всё возрастающие лужи, боясь испачкать свою обувь, задирая штаны и юбки.

Таксист высадил меня на парковке у работы. Я успел. У меня было еще пару минут. Войдя в здание, секретарша на входе сказала мне, что Дмитрий Алексеевич просил меня зайти к нему, прежде чем идти в офис. Кабинет его находился этажом выше моего, поэтому я зашел в лифт, нажал кнопку и дверь закрылась. Я стоял и думал, какое у него ко мне дело? Точно, я недавно вышел с отпуска. Значит, теперь я тягловый скот, который будет пахать. Дверь открылась и я шагнул на этаж. Пройдя немного по коридору, я остановился у двери нашего шефа. В самый момент, когда я постучал, в моей голове легкой вспышкой, как в ночи сверкает молния на горизонте, промелькнула одна мысль. Тогда я этого не заметил. Вспомнил сейчас, делая эту запись.

– Артём Сергеевич, ты? Заходи, присаживайся. – Дмитрий Алексеевич старался держаться непринужденно, махнув рукой на кресло возле офисного стола. Официоз сошёл на нет. Я сразу понял, что он играет роль. Получалось у него это паршиво. Но я знал, человек он по натуре добросердечный, и его поведению есть объяснение.

– 

Утро доброе. Вы хотели меня видеть?

– 

Да, Артём.

“Ну вот”, подумал я, “он обратился по имени, значит, сейчас будет объяснять, как важна та огромная ноша, которую он собирается возложить на меня, и как весь отдел будет гордиться, аплодируя стоя, моему усердию!”

– Артем, – повторил Дмитрий Алексеевич. – я отношусь к тебе весьма доброжелательно, хотя не скрою, между нами были… обострения отношений.

“А эта фраза откуда? ” – про себя заметил я, но вслух ответил:

– Было дело. Всего не упомнишь. Я просто человек такой, иногда вспылю…

– Да-да. Понимаю. Так вот, поэтому хочу, чтобы ты знал – руководство обязало меня на этот разговор, хочу я того или нет.

“Собираются уволить? Меня? Интересно. Посмотрим.” – я начал прикидывать в голове разные варианты.

– Но при этом, – продолжал Дмитрий Алексеевич, – я доложил наверх, что ты был и остаешься одним из ценнейших сотрудников отдела и что мне… В общем, что мне не хотелось бы выбирать тебя… – тут старший менеджер покашлял в кулачек, – если бы у меня был выбор.

Говоря это, Дмитрий Алексеевич как бы случайно взглянул на органайзер у себя на столе и поправил торчащий оттуда карандаш.

Я окончательно запутался в лабиринте его невнятных намеков. На моем лице произвольно отобразилась соответствующая гримаса, и Дмитрий Алексеевич, заметив это, встал и, обойдя стол, уселся в кресле для посетителей напротив.

– 

Артем, ты читал новости?

– 

Вроде.

– 

Утром читал?

– 

Нет, я поздно лег и проспал.

– Понятно. Короче говоря, начинается мобилизация. Пока вроде народу хватает, поэтому наверху стараются всё сделать…как бы это.. – он снова отвел взгляд на органайзер – …помягче, что ли?

– 

Не знаю, может быть. Полагаю, им виднее.

– 

Да, да, конечно. – выдохнул Дмитрий Алексеевич.

– 

Но к чему разговор? Уж не агитировать ли вы меня собрались? – съязвил я.

– 

И да и нет. – серьезно ответил он.

– 

Не понял?

– Артем, от каждого отдела нашей фирмы обязали назначить одного сотрудника, возрастом от двадцати пяти до тридцати лет, который… которого, в общем-то, мобилизуют. – сказал он и тупо уставился на меня.

– 

Это разве так делается?

– 

Как? Ах…ну да, наверное, да. Если ты не веришь, есть официальный документ, минутку. – Дмитрий Алексеевич как-то воодушевился и подскочил к столу.

– 

Допустим, верю. Но почему я?

– 

А кто? – с искренним непониманием спросил шеф.

– 

Не знаю. Толик?

– 

Толик? Анатолий Викторович? А сколько ему лет?

– 

Двадцать семь. Как и мне.

– 

Да? Не знал. Почему не он? Так у него… у него…

– 

У него всё схвачено. – насилу усмехнулся я.

– 

В смысле? – не понял Дмитрий Алексеевич.

– 

Да в прямом. К чему этот спектакль? Давайте сюда этот ваш официальный документ и я пойду.

Я поднялся со стула, протягивая руку Дмитрию Алексеевичу.

– 

Куда пойдешь? – не понял тот.

– 

А куда вы меня отправляете? На войну? Ну, значит на войну.

Шеф не ожидал такой реакции и продолжал сидеть в кресле, уставившись на меня своими маленькими глазками. По правде говоря, я хотел учинить скандал или что-то в этом духе, но в последний момент передумал. К чему устраивать сцену? К тому же я не винил Дмитрия Алексеевича в сложившейся ситуации.

– 

Зачем ты так, Артем. Никто тебя не отправляет на войну…

– Ну, значит, не на войну. И то хорошо. Давайте документ. – уже настойчивее проговорил я.

Дмитрий Алексеевич как-то грустно вздохнул, вроде даже искренне, встал с кресла и подойдя к столу, достал из ящика несколько листов бумаги.

– Вот. Держи. Здесь всё написано. Руководство сослалось на определенные нормативные документы, я разговаривал с ними об этом, хотел уточнить…

Дмитрий Алексеевич продолжал следовать намеченной им ранее роли. Я решил ему не мешать, взял документ и внимательно изучил его.

Всё так, как он говорил. Компания направляла сотрудников на прохождение врачебной комиссии в рамках мобилизации с дальнейшим убытием к месту службы. Множество специальных терминов меня не пугало. Если не вдаваться в подробности, то в тексте не было ни слова про войну, оружие, фронт и прочее. Казалось бы, на что обязывает меня эта бумажка?

Я мог понять, для чего Дмитрий Алексеевич, человек в возрасте и мягкого характера, старательно сглаживал углы в беседе со мной. Но почему текст этого злосчастного документа выглядел так, будто бы имелась необходимость затуманить разум читающего, запудрить мозги, чтобы дочитав до конца, ты уже забыл, о чем именно шла речь и что требуется от тебя – этого я не понимал. Почему бы не сбросить маски и заявить открыто: “Идёт война! Мы выбрали Тебя! Бери ружье! Ты едешь воевать! Ты погибнешь!” Возможно, последнее было лишним, но именно так я тогда подумал. Ведь если речь идет о долге, о Родине, пусть даже о политических интересах отдельно взятого костюма с галстуком, почему бы не быть честным? К чему это притворство и формальности? Формальности, если хотите, нужно соблюдать при открытии малого бизнеса и прочего, чем занималась наша контора, например. Но ведь сейчас речь идет о моей жизни. В этом документе, в каждом его слове речь идет об отдельно взятой жизни, кому бы он ни был адресован. Кажется, жизнь любого человека несколько важнее малого бизнеса, разве нет? Я готов смириться с тем, что одни заправляют другими: ступень выше, ступень ниже – жизнь, пожалуй, так устроена. Давно пора привыкнуть к тому, что человеческой жизнью могут распоряжаться не одни только высшие силы, но и другие, такие же люди. Я готов это допустить и принять. Но если я согласен играть по правилам, то лишь при условии, что мы будем честны друг с другом. Притворство, с каким один распоряжается судьбой другого, унижает достоинство обоих. Попытки не обнажать суть дела, применяя речевые обороты и осторожные намёки на известные обстоятельства, выглядят крайне неловко. Они выглядят жалко сами по себе. В мире не так много вещей, не терпящих лукавства. Человеческая жизнь – одна из них. Когда верующий человек приходит в церковь, станет ли он уклончиво исповедоваться в своих грехах? Наверное, в этом нет смысла. Конечно, только в том случае, если он верит, что Бог – везде и во всём. И в нём самом. Стало быть, какой же толк ему в попытках обмануть себя?

Почему тот, кто составлял документ, предпринял так много попыток сбить меня с толку и сгладить острые углы, если общее состояние дел хорошо известно как мне, так и ему. Это меня злило. Не будучи обманутым я чувствовал, что меня пытались надуть. Должно быть, такой трюк весьма эффективен, иначе бы его не применяли повсеместно. Но мне это не нравилось. Фальшь в таком раскладе я не допускал, но сейчас мне нечего было делать. Срываться на Дмитрия Алексеевича было бессмысленно. Он не виноват. Его притворство объяснялось воспитанием и нежеланием мне навредить. Положение, в каком он оказался невольно, вынуждало его говорить о вещах, в которых он понимал не больше, чем в устройстве черных дыр. Всё притворство его и неловкие намёки – были естественными защитным механизмом его психологии. Но только ли малознакомые обстоятельства побуждали его осторожничать? Не думаю. Неловкость положения смешалась с неосознанным, но подсознательным ощущением того, что речь пойдет о чем-то большем, чем он привык. Он чувствовал, что касается тончайшей материи – человеческой судьбы. Но разум его был не готов.

Позже, когда я хорошенько поразмыслил над этим разговором и поделился с вами, я пришел к выводу, что осуждать Дмитрия Алексеевича недопустимо. Всё его поведение и лукавство, которое я не признавал, было результатом сияния лучей его светлой души, его чувств, которые не были им изучены. Которые, возможно, не будут изучены никогда. Так уж мы с вами устроены.

5.

Выйдя из офиса, я направился домой пешком. Дождь уже перестал, выглянуло ярко-холодное осеннее солнце и я решил пройтись. В моём кабинете осталось несколько вещей, которые я должен был забрать до отъезда, но отложил это на потом, тем более, что у меня была неделя на прохождение медицинской комиссии. На душе осело непонятное послевкусие. Что-то зыбкое и бесформенное. Я хотел злиться, вскипеть как чайник и показать всем, что я не так прост, как они ошибочно полагают. В то же время, причины, по которым я должен был взорваться, не вызывали у меня необходимого трепета. Не хватало ни искры ни газа. Я перебирал в голове всё, что произошло со мной за эти пару дней. Завал на работе, конфликты с коллегой, хронический недосып и внезапно возникшая необходимость всё бросить и ехать на войну. Последнее я сознавал ясно. Себе решил не лукавить и, если в размышлениях своих касался этой темы, то выражался четко – “ехать на войну”.

Я брёл по тротуару, на котором повсюду разбитыми зеркалами блестели лужи. Бесконечный поток тревожных мыслей стал понемногу сдавать позиции. Интересное наблюдение. Я где-то читал, что человеческий мозг способен включать аварийный режим, и предпринять все усилия, дабы спасти организм в чрезвычайной ситуации. Нечто похожее, как я заметил, происходит и с нашей душой. Когда она тяготеет под натиском обуревающих её печальных известий, тревожных мыслей и событий, она, словно электрический ток, следуя по пути наименьшего сопротивления, старается ухватиться за любую светлую мысль, какую способна отыскать. Так произошло и со мной. Сквозь безоблачное небо обрушенных на меня невзгод, мозг начал диктовать мне: “Теперь тебе не придётся разгребать тонну бумаги в душном офисе… В твоей жизни больше не будет никаких Толиков, которые тебя бесят (хотя бы на время)… Платить за квартиру больше не нужно, расслабься. И вообще, Артём, расслабься и плыви по течению.”

Я слушал свой разум и мне становилось легче. Резкая смена удрученного настроения на поиск позитивных изменений приободрила меня и вызвала нечто сродни эйфории. Я был почти счастлив.

Оседлав волну позитивного настроя, я рассуждал уже самостоятельно и дал волю фантазии. “Много ли у нас тех, кто поедет воевать? В отделе? Никого. Я такой один. Ах, как же они буду обсуждать мой отъезд в комнате психологической разгрузки. От такого события будет не так просто разгрузиться, пожалуй. Вот если бы уехал Толик, особенно никто бы не скучал. Но он не уедет. Тем хуже для него. Какой он после этого герой? Трус да и только. Вот когда я вернусь, тогда и нечего будет спорить. Всем всё будет очевидно. Черт, вот бы еще получить легкое ранение в ногу. Было бы замечательно. Середина рабочей недели, все уставшие, глаза красные, кофе холодный, и тут вхожу я. В форме. Нет, по гражданке. Но в пиджаке. А на пиджаке медали разные, там, награды… Но главное, в руке трость, деревянная с блестящим наконечником (недешёвая, нет, дорогая). Одним словом – герой войны…”