Однокоренные люди. Многотомник. Лирика для флейты с оркестром

ищет век девятнадцатый — странный и редкий!

Город-Нижний, град-Новгород — благословенный,

отлучённый от церкви — воцерковленный,

отвергающий, кающийся, принимающий

бедняков да раскольников, польских изгнанников,

бунтовщик, ростовщик, декабристам товарищ — он,

каторжанам да ворам и прочим

карманникам.

Собирал ополчение. И это правда.

Если Град-на-Холме, Китеж-гард в его недрах.

Он хитрющ, аки лисы,

он хищник, а в-третьих,

он особого склада.

Как у дома ограда. Белёны фасады,

в золотистых платках маскаронихи-бабы.

Не сама ли Рябинина свет-наш Татьяна,

благоволящая, щедро церковь любившая?

Не скупясь, отдала на строительство с крышами

да на благоустройство

Храма!

Говорят, тысяч сто (так во книге сказали).

Но вот — липа! Она сквозь балкон в чистом зале

так цвела!

В нашей русской сердечной глубинке!

Даже птиц называли тогда по старинке

снегири-сизари, воробьинки-ильинки!

А какой мёд тягучий был липовый в вазах,

положи на тарелку. Ешь булочку с маслом.

И, казалось, пока цветёт липа на склоне,

на вот этом, рябининском, чудо-балконе,

мир не рухнет!

Не сдастся мир! И не погаснет!

Будет петь. Щебетать. И никак не иначе.

Не придут к нам Огромные Вящие Плачи!

Будут ягоды в реках расти — ягод рябы!

Но когда я сюда прихожу: всё же слышу,

как цветы набухают в огромные глыбы,

как цветы распускаются жарко и рыже.

И как чай на балконе из самовара

наливают купцы, пьют его до одышек,

славя небо. И солнце. И государя.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГОРЬКИЙ

…а в этом городе, где каждый корешок

впивается, втекает в корень неба.

Писатель Горький! Лучше нет совета,

чем о безумстве храбрых. А ещё

о поисках себя в широком мире,

высоком мире. Слушать звоны струн:

кричать горящим лесом во Сибири,

вопить утопшим городом Тулун.

Быть взорванным там, в атомной подлодке,

безумство храбрых — из него мир соткан,

вы верили в бесстрашие коммун.

Мы верили им тоже многократно.

Я — школьницей читала громко клятву

из этих же годов шестидесятых,

породы матриц, радуг и собратьев.

Мы, словно бы из сорта редких яблок

вот в этом городе, где каждый корешок

впивается, втекает в корень неба.

В безумстве храбрых каждый крепок, цепок,

вот этот хор кричащих драм, тревог.

В народном горе — быть всегда с народом!

быть соколом, взмывающим восходом

вот в этот лес, горящий, в этот ток,

искрящий, пролегая знобким телом,

а в теле: рёбра, кости, позвонок.

Да, хватит о любви писать. Заело,

поэты вас! Иной теперь итог.

Да сколько можно отвергать по правде?

А люди, люди — им безумство храбрых,

им смелый сокол, раны от гвоздей.

…Мы все давали клятву и присягу

на красно-алой правде площадей!

НА ПЛОЩАДИ

На площади Горького — вы с пьедестала,

спешащий, взираете. Плащ ваш листает

крылами секунды, мгновения, дни.

Одни лишь глаза, о какие они!

Так смотрит, наверно, летящая птица,

так смотрят, наверно, столико, столице

из прошлых, космических, радостных сфер,

так смотрит мечтатель, моряк, флибустьер,

так смотрит возвышенно из СССР

мой друг пионер.

Я их узнаю. И вас, Горький, познала.

Вы были — наш город Вы больше, чем свой,

из камня, из бронзы вы да из металла.

Огромный, живой.

И пусть говорят, пусть твердят про ошибки…

Мы все ошибались. И нынче ошиблись.

Ошиблись вчера. И ошиблись мы завтра.

Большою любовью. Землёю. И парком.

Но наши ошибки, наверно, не зря!

Наверно, они всем нужны и вам тоже.

..Вот я говорю — и мороз мне коже:

как взгляд ваш глубок. О, какие глаза!

Что драма у вас человечья, большая,

что сын ваш погиб. И вам доля такая:

И вам подпирать все его небеса.

Глядеть и глядеть.

О, какие глаза!

В ПАРКЕ

Вдоль-поперёк исхлёстанной души

бродить ли мне так жарко, так остужно?

Вам в памятнике в этом парке жить,

водить с деревьями вам истинную дружбу.

Там справа тир, кафе, базар левей,

а вдоль тяжёлых липовых теней —

шашлык и суши…

Июль у нас сейчас, как будто осень.

Ловлю ладонь я клёна. Кто б ещё

сказал, как вы, про эти рифмы в прозе?

А, может, ну её! И выдрать оси?

И зашагать? Под каменным плащом

живое: «не предам тебя!», стальное

под арматурой рваной — нутряное:

«ты — человек!», под сломанной мощой

такая боль! Не приведи столкнуться…

И вновь собрать на сотни революций,

в Нью-Йорке деньги? Кто б такие дал!

Вам город жёлтых буйволов и пышек

рвёт сердце гвоздодёром. В терминал

бы вставить карточку сбербанка! Из-под мышек

выкрашивая сердца скорлупу!

Да видели бы вы их всех в гробу

в пылу двустиший.

Дать всем по вере, никому по лжи:

бездарные с бездарными в тиши.

Вам рвать булыжники

из каменного чрева.

Воскреснуть навсегда, нет, не из мёртвых,

а из живых, из всех семи смертей.

Из этих гипсовых, литых, тугих костей

в разрыв аорты.

В тишину напева.

Я клёна чуть прохладную ладонь

кладу себе в ладошку. Две ладони.

А в сумке с эсэмеской телефон

мой с непрочитанной. И Горький — в павильоне

не свержен.

Не повержен.

Не спасен.

…Но ось крепка. И каменист бетон.

ПАМЯТНИК

Гипсовый Алексей Максимович

на Автозаводе у лицея номер тридцать шесть,

таких называют у нас старожилами

и певчий наш парк, и деревья окрест.

И руки объявшие ширь необъятно

и взгляд! Кто такой бы во снах сочинил?

Вам дать бы трубу музыкальную, альтом

звучала бы скрипка, вдоль школьных перил

летели бы листья. И слушали дети

безмерную музыку! Анна, молчи.

Не надо об этом.

Трубит сквозь столетья

писатель в ночи.

Вот так воскричать, чтобы тело впивалось,

чтоб тело само вострубило сквозь гипс.

О, чём вы, писатели? Молодость-старость…

О чём вы, писатели? Малая-малость…

Про ярость пишите! Два неба чтоб сгрызть!

Два солнца! Спасайте вы русский язык!

Умрите на русском. На нашем советском.

Казните себя этой казнью стрелецкой.

И вырвите также, как Данко свой крик!

Вот гипсовый Горький шагнул с пьедестала,

в охапку — детишек. Труба из металла

воспела! Рука с арматуры свисала

и дыры зияли разверсто в груди.

О, Анна, молчи! Заверни хлеб и сало

и вместе иди!

Со всеми мы вместе. С несгибшим народом.

С непроданной родиной. Автозаводом.

Трубите, трубите, писатель, родной,

любимый хороший! А гипс в крохи, крошки

сдирается вместе с белёсою кожей.

Труба воспаляется вместе с губой.

И это ваш бой. Ваш немыслимый бой,

глубинный, святой. Что скажу я вам, дети?

Вы слушайте музыку, ибо воздеты

сакральные звуки, где тридцать шестой

лицей на проспекте, что Кирова, справа

от мною любимой большой проходной.

МИФЫ

К пристани «Бухты благополучия»

подошёл теплоход «Глеб Бокий»,

из окон Кримкова был виден пригорок,

как раз для такого случая.

Пригорок, пригорок, страна Соловецкая,

скажи, расскажи, ты же видел всю правду,

как мальчик четырнадцати лет беседовал,

«а был ли тот мальчик» примкнувший к отряду?

Люблю, если мученик также, как Горький!

Люблю, когда пишет он про Короленко,

люблю, когда очерк такой — томный, волглый

и чудаковатый маленько!

Мне страшно одно: то, что Горький уйдёт вдруг,

уедет с высокого — с башню — пригорка.

Он видел рожденье от схваток до потуг,

вот это писатель,

вот это наш Горький!

Как после искать нам такого, как Горький?

Как после взывать нам к нему: «Отче-Горький!»

Как после воспеть, ах, вы батя-наш Горький.

Так близко быть к власти, пройти через створки.

Пойди, поищи ты такого же тоже

красивей, могучей, столетней, моложе.

Он ехал и ехал. Он шёл по Приволжью,

он памятником встал гранитным с подножьем.

Пальто трепыхается складками кожи,

один встал за всех под метели и дождик.

Мой Горький — не камень.

Идём же, идём же!

По синей дороге, сбивая в мозоли,

все сорок сапог мы сносили до воя,

сорвали свои каблуки напрочь, втайне,

как Горький, и мы провалили заданье!

Нам солоно надо, а мы сладко жили,

к двенадцати, еле проснувшись, вставали,

ленивые — мы! Пахнет сеном затылок

писательства нашего, кто в белом зале!

По клеверам, мятам иди! Это просто.

Глаза сине-карие. Отсвет в них взрослый.

И если бы дали такое заданье,

его провалила я тоже бы, знаю.

Да, да, Соловки — это горько и плохо,

да, да, Соловки — это грубо и мерзко.

Так было. Такая сквозила эпоха:

наивное, грешное, жесткое тесто.

Но многое я отдала бы, чтоб снова,

хотя бы на месяц вернулся к нам Сталин,

ввалился бы, топая он сапогами:

— Я вам задавал! Провалили заданье?

Тогда в Соловки вас. И будьте здоровы.

И всё бы затмилось. И всё б почернело.

А был ли он, мальчик?

Нет тела, нет дела.

И снова, и снова идти нам, идти,

нам всем, провалившим заданье, сюда

вот в эти коварнейшие Соловки,

вот в эти страшенные нам Соловки,

где хлеб со червями,

где с гнилью вода.

Где мёрзнуть: одежд не хватает для тела.

Где пухнуть от голода. Да вшей кормить.

Мы были — кем были.

Мы зрели, кем зрело.

Сплочённым народом — Людьми!

Из этих сараев, из этих лабазов,

из Пушкиных, Лермонтовых, из Тарасов,

солильни, пластальни, пекарни, кожевни,

мы стали, кем стали,

желали, хотели.

А Горький, а Горький из меди и ткани,

но всё ж навсегда не исполнил заданье.

А дерево, что пораскинуло ветви,

качаю я ствол, ах, ответь мне, ответь мне!

С чего так рябиново мне и так горько?

И где же тот мальчик, где Горький?

Иду я с Еленою —свет-Николавной.

Мы ссорились раньше. Теперь всё исправно.

И мы провалили с ней тоже заданье.

ей голову я обхватила руками,

снега не упали, но больно заранее,

дожди не свались, нет камня на камне,

мы с ней провалили своё же заданье…

Ах, дитятко, солнышко, может, спасём мы

хотя бы мальчишку? А был ли он — мальчик?

Ужели схоронен под этой сосёнкой?

Под ёлкой, где солнце и где одуванчик?

Кричу — он не слышит.

Ору — он не слышит.

Трясу я осину — она еле дышит.

И тоже не слышат — ни груши, ни вишни.

Я ногти срываю до сизых болячек.

— Услышь меня, Горький!

Услышь синеокий!

Не слышит. Не слышит. Не слышит, не слышит!

Качни что ли веткой, надежду хоть дай мне,

ворону, что села на ветку, устало

сгони, отпугни, чтоб она упорхала,