Тайна серебряного креста

Марина Серова

Тайна серебряного креста

© Серова М. С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Глава 1

Джульетта навсегда

Тишина в Театре имени Чехова после ночной репетиции была особой, насыщенной усталостью и предвкушением. В воздухе пахло старым деревом кулис, пылью бархата кресел и едва уловимым ароматом грима. Но сегодня тишина была мертвой, леденящей. Ее нарушил не крик, а сдавленный стон осветителя, наткнувшегося на кошмарную картину при проверке сцены.

Она лежала в центре просцениума[1], в луче одинокого софита, как будто в последнем акте самой трагической пьесы. Алиса Воронцова. Местная звезда, Джульетта завтрашней долгожданной премьеры, которая должна была стать ее билетом в столичные театры. Но играть ей больше не придется.

Алиса была одета в свой сценический наряд – роскошное платье эпохи Возрождения из тяжелой переливающейся парчи глубокого холодного золота с вплетенными нитями бордового, создававшими богатый узор. Платье выглядело чуть помятым теперь от неподвижности тела, но складки у бедер были неестественно аккуратно расправлены. Лицо, обычно столь выразительное, было мертвенно-бледным, фарфорово-гладким и удивительно спокойным, будто Алиса уснула. Веки были закрыты, очень бледные губы с легким синеватым оттенком казались безмятежными. Светлые пепельно-льняные волосы с жемчужным отливом раскинулись идеальным сияющим веером, как призрачный нимб, по темному дереву сцены, придавая скульптурное выражение бледному лицу девушки. В правой руке, вытянутой вдоль тела, неестественно театрально, словно по режиссерской указке, зажат маленький пустой флакон из темного стекла. Левая рука лежит ладонью вверх на груди, будто замерла в последнем вздохе. Весь образ походил на драгоценную хрупкую реликвию, навсегда застывшую в своей гробнице под лучом софита, – прекрасную и жуткую в искусственной, постановочной законченности.

– Господи… – прошептал осветитель, отшатнувшись. – Алиса… Что ж ты…

Он нажал кнопку телефона, голос срывался.

– Скорая! Полиция! Сцена! Срочно! Алиса Воронцова… не дышит…

В считаные минуты тишину сменила тревожная какофония. Завыли сирены подъезжающих машин, сцена заполнилась людьми в униформе. Сперва растерянные сотрудники театра, потом медики, констатировавшие очевидное, и, наконец, полиция. Среди последних выделялся подполковник Кирьянов Владимир Сергеевич – мужчина с усталым, но острым взглядом, в поношенном, но чистом плаще. Его лицо было каменным, профессионально-бесстрастным и сдержанным, но в уголках глаз читалось тяжелое напряжение.

– Самоубийство? – пробормотал он, окидывая взглядом сцену, тело, позу, флакон. – Накануне премьеры? Странно.

Он отдавал распоряжения спокойным ровным голосом. Оцепление. Фотофиксация. Никого не пускать. Отделить очевидцев. Его взгляд скользнул по неестественно вытянутой руке с флаконом, по аккуратно расправленным складкам платья у бедер. Слишком… постановочно. Как будто кто-то старательно уложил ее для финального кадра.

Пока судмедэксперты осторожно начинали свою работу, а оперативники прочесывали кулисы и гримерки, Кирьянов подошел к телу. Он не прикоснулся, лишь внимательно всмотрелся. Хрупкая фигура в тяжелом золоте парчи, мертвенно-бледная кожа, контрастирующая с холодным сиянием пепельно-льняных волос, неестественное спокойствие черт. Молодая, талантливая… И этот пустой флакон. Снотворное, если судить по маркировке. Сильное снотворное. Летальное в такой дозе? Легко. Он вздохнул. Стресс перед премьерой? Личные проблемы? Банально, но… часто бывает именно так. Театр – нервное место.

Я сидела на собственной кухне и наслаждалась ароматом только что приготовленного кофе, отпуск после очередного детективного расследования пошел мне на пользу. Пребывая в бодром расположении духа, я частенько с любовью поглядывала в сторону новенькой кофемашины. Кофе – моя слабость, и, наконец заменив старую кофемашину на новую, я могла браться с новыми силами за работу. На столе передо мной любимый предмет: три старинные двенадцатигранные гадальные кости, по которым я успела соскучиться. Всегда верила в знаки и при сложных обстоятельствах обращаюсь к своим помощникам.

Я ждала очередную потенциальную клиентку. Позвонили мне с полчаса назад и попросили о срочной встрече. На самом деле я очень редко принимаю клиентов дома – стараюсь назначать встречи в кафе или парке, в общем, на нейтральной территории. Но здесь то ли потому, что мне было категорически лень куда-то идти или ехать, то ли из-за отчаяния, звучавшего в голосе женщины, предложила ей подъехать ко мне домой.

В дверь постучали, и она отворилась с легким скрипом. Вошла женщина. Не просто вошла – вплыла, словно тень горя, обволакивающая все вокруг. Я увидела ее, и мое настроение резко поменялось. Выглядела она старше своих лет, будто за одну ночь время пронеслось над ней десятилетием. Карие, почти черные глаза, красные от слез и бессонницы, казались огромными на осунувшемся лице. В руках она сжимала простую папку из картона, как якорь спасения.

– Татьяна Александровна? – Голос едва слышный, хриплый. – Я звонила вам… Я… мама Алисы. Воронцова Ольга Петровна. Мне… мне сказали, вы помогаете в… сложных ситуациях.

Отставив в сторону чашку кофе, я жестом пригласила женщину.

– Садитесь, Ольга Петровна, – сказала я мягко, но без излишней жалости. Налив стакан воды, я пододвинула его к женщине. – Чем могу помочь? Говорите.

Ольга Петровна не пила. Она положила папку на стол, дрожащими пальцами раскрыла ее. Внутри лежали несколько листов с печатями и подписями.

– Мою дочь… Алису… нашли в театре. Мертвой. – Голос сорвался на последнем слове. Она сглотнула ком в горле. – Они говорят… самоубийство. Вот… заключение. Предварительное. – Она вытащила верхний лист, протянула мне. – Читайте. Они говорят – стресс, личные проблемы, таблетки… Сама выпила. Но это ложь!

Я взяла лист. Сухой казенный язык. «В крови обнаружена летальная концентрация снотворного… Признаков насильственной смерти, повреждений, указывающих на борьбу или удержание, не выявлено… Поза тела характерна для добровольного приема препарата… Предварительное заключение: смерть в результате преднамеренного приема препарата. Мотив – личные проблемы, стресс перед значимым событием (премьера спектакля)».

Не успела я поднять глаза, как Ольга Петровна – ее голос набирал силу от гнева и отчаяния – перебила:

– Она не могла! Понимаете? НИКОГДА! Это был ее звездный час! Премьера! Весь город ждал! Столичные критики приехали! Она сияла, Татьяна Александровна, сияла от предвкушения! Строила планы на гастроли! За день до смерти смеялась! Какой стресс? Какие проблемы? Это абсурд! И посмотрите СЮДА! – Она резко перевернула страницу в папке, тыча пальцем в строчки. – Пишут же сами! Поза «неестественно театральная»! «Как будто уложена по сценарию»! Зачем ей это? Если она просто выпила таблетки и упала? Значит, кто-то уложил! Подстроил! Сделал это похожим на спектакль! Как Джульетту в гробнице!

Она тяжело дышала, глаза горели.

– И флакон! Вот, читайте! – Ольга лихорадочно нашла нужный абзац. – «Флакон крепко зажат в правой руке. Четких отпечатков пальцев погибшей не обнаружено, лишь смазанные следы»! Слышите? СМАЗАННЫЕ СЛЕДЫ! Как так? Если она сама открывала, сама пила, сама держала его до потери сознания? Отпечатки должны быть! Их нет! Значит, ей его вложили в руку! Уже после!

Она схватилась за край стола, костяшки пальцев побелели.

– И рвоты! Нет следов рвоты! – продолжала она, почти крича от ярости и боли. – Тут же написано! А снотворное в такой дозе – оно же должно было вызвать тошноту, рвоту! Где она? На платье? На сцене? Нет! Чисто! Как будто она… как будто ее просто усыпили и уложили! А желудок! – Она снова ткнула в отчет. – «Остатки нерастворившейся взвеси… количество не соответствует объему таблеток, необходимых для летальной дозы»! Что это значит? Значит, она не проглотила столько сама! Значит, препарат попал в нее как-то иначе! Может, ей влили его? Укололи?!

Слезы хлынули снова, но Ольга Петровна яростно смахнула их тыльной стороной ладони. Ее горе переходило в яростное отрицание.

– И даже алкоголь… – добавила она тише, но с не меньшей горечью. – «Этанол в дозе, соответствующей примерно 50 г вина». Когда? Во время репетиции? Алиса никогда не пила перед работой! Никогда! Это не она! Кто-то подлил ей в чай? Подмешал таблетки? И полиция?! – Ее голос снова сорвался на крик. – Они видят все это! Они пишут: «первоначально указывает на самоубийство», «требует дополнительной проверки»! И что?! Закрыли дело! Списали на «личные проблемы»! На «стресс»! Не стали искать! Не стали проверять КОНКРЕТНО эти несоответствия! Потому что скандал? Потому что премьера? Потому что им мало доказательств и вряд ли они появятся, если не начать искать сейчас!

Она уставилась на меня, в ее взгляде была бездна горя и последняя искра надежды.

– Я им не верю, Татьяна Александровна. Они упустили правду. Должны были упустить или… не захотели видеть. Моя Алиса не покончила с собой. Ее убили. Подстроили этот… этот театральный спектакль смерти!

В ее глазах горела не только мольба, но и стальная решимость. Я осторожно положила руку на папку с заключением.

– Ольга Петровна, – спросила я тихо, но очень четко, глядя матери прямо в глаза, – почему вы пришли именно ко мне? Почему не доверили это полиции? Ведь формально они ведут расследование. У них ресурсы, полномочия. Подполковник Кирьянов… очень неглупый человек. Я видела, он заметил странности.

Ольга Петровна резко вдохнула, словно вопрос ударил ее по больному месту. Ее губы искривила горькая усмешка.

– Доверить полиции? – Она произнесла это слово так, будто оно обжигало язык. – Для них моя дочь – просто еще одна «папка» для галочки. – Ее голос зазвучал с ледяной, накопленной годами горечью. – Они уже все решили! Версия «суицид» для их удобства, и начальство довольно – скандала нет. А копаться в «несоответствиях»? Искать убийцу, который, возможно, имеет вес в городе или в том же театре? Рисковать? Тратить время? Нет уж! Проще списать на «несчастную актрису»!

Она нервно сжала руки.

– А Кирьянов… – Ольга махнула рукой. – Да, он хороший человек, видя, как я страдаю, направил меня к вам, сказав, что полицией дело будет закрыто из-за недостатка улик. – Голос ее снова дрогнул, но она выпрямилась: – Я должна знать ПРАВДУ. Настоящую правду. Не ту, что удобна чиновникам или театральному начальству. А ту, что вернет моей дочери ее честь! Докажет, что она была сильной, что ее убили!

– А если вы ошибаетесь? – мягко предположила я. – Владимира Кирьянова, подполковника полиции, я знаю давно. Он не закроет дело, лишь бы избавиться от «висяка». Значит… по всей вероятности, речь действительно может идти о самоубийстве. Если вдруг у вашей дочери что-то случилось? Что-то серьезное и очень внезапно? И она не справилась с потрясением?

Она посмотрела на меня с таким напряжением, что казалось, пыталась заглянуть в самую душу.

– Про вас я давно слышала… – Ольга сделала паузу, подбирая слова: – Вы не боитесь сложных дел. Вы… смотрите глубже бумажек. Вы верите не только протоколам, но и… людям. Их боли. Их интуиции. Вы ищете, пока не найдете. Вы не остановитесь, если почувствуете ложь. Мне нужен был кто-то, кто УСЛЫШИТ меня. Не полицейский, который видит статистику, а ЧЕЛОВЕК, который увидит МАТЬ и ее ДОЧЬ. Который поверит, что Алиса НЕ могла этого сделать. И который не испугается, если правда окажется… опасной. Вот почему я пришла к вам. Вы моя последняя надежда. – Она помолчала и добавила неуверенно: – Мне бы хотелось, чтобы вы занялись этим делом. Если Алиса и впрямь решилась на такой страшный шаг… я хочу знать, что этому способствовало. Если же нет – выяснить, кто ее убил.

– Вы говорите, у нее не было проблем? Ни личных, ни профессиональных? – уточнила я, откладывая заключение.

Ольга Петровна замялась. Глубокая складка легла между бровей.

– Проблемы… – Она произнесла слово с усилием. – Была одна, щекотливая. Но мы… казалось, ее преодолели. – Она посмотрела на меня измученным взглядом. – Где-то месяц назад… Алиса узнала, что я… не ее родная мать. Она удочеренная.

Я не дрогнула, лишь слегка приподняла бровь, давая женщине продолжить.

– Реакция была бурная. Шок, слезы, вопросы. Кто? Почему? Но потом… она словно одумалась. Обняла меня, сказала: «Ты моя мама, единственная и самая лучшая. Кровь – не главное». И… все. Казалось, она приняла это. Стала даже нежнее, внимательнее. Говорила, что хочет узнать о своих корнях, но без спешки. И уж точно не из-за этого… не из-за этого она бы… – Голос снова предательски дрогнул.

– Как она оказалась у вас? – спросила я осторожно.

Ольга Петровна глубоко вздохнула, словно собираясь с силами и вспоминая о прошлом:

– Я раньше работала в Серафимовском монастыре. В Покровске. Это было больше двадцати лет назад. Однажды ранним утром нашли младенца. Подкидыша. В корзинке у ворот. Девочка. Совсем кроха. Монахини суетились. А я… – Она замолчала, глядя куда-то вдаль. – Я стояла в стороне, слышала, как они шептались: куда девать, в детдом. А у меня… детей не было. Не получалось. И врачи говорили, шансов мало. Я посмотрела на эту крошку и поняла: это мой шанс. Моя дочь. Я добилась разрешения, прошла все круги ада с бумагами и удочерила ее. Назвала Алисой. Она стала смыслом моей жизни. Муж только обрадовался – у нас появилась дочка. – Голос Ольги Петровны окреп, наполнился материнской силой, но тут же сник. – И вот… теперь ее нет.

Наступила тягостная пауза. Тиканье часов на моем столе гулко отдавалось в наступившей тишине после этой исповеди. Ольга Петровна снова открыла папку, достала толстый конверт.

– Я… небогата, Татьяна Александровна. Но у меня есть кое-что: сбережения, небольшая страховка мужа… – Она положила конверт на стол рядом с копией заключения. В нем угадывалась внушительная пачка купюр. – Я отдам все. Все, что есть. Только узнайте правду. Докажите, что моя Алиса… что она не сама… Что ее… убили. Пожалуйста.

Я посмотрела на конверт, на искаженное горем лицо женщины, на листок с казенным заключением, где фраза о «неестественно театральной позе» будто подчеркивала абсурдность версии самоубийства в свете материнских слов. В голове мелькнули образы: молодая актриса на пороге славы, подкидыш, монастырские ворота, флакон в мертвой руке… Запутанный клубок. Опасный? Возможно. Но…

Я медленно взяла в руки гадальные кости, лежащие на столе. Три гладких, холодных на ощупь кусочка кости, покрытые цифрами, выручали всегда. Привычный ритуал, помогавший принять решение. Сожму в кулаке крепче… Этот случай? Стоит ли лезть в это осиное гнездо?

Встряхнув кости в сомкнутых ладонях и почувствовав их неровные грани, я бросила на стол. Кости прыгнули, покатились, замерли.

7 + 36 + 17

Значение отложилось в памяти мгновенно: «Пока Вы медлите, будущие удачи могут пострадать, а тайные замыслы врагов возмужают».

Тиканье часов внезапно стало громким, как отсчет последних секунд перед взрывом. Цифровое значение ударило меня с ледяной ясностью. Это был не знак сомнения, а грозное предупреждение. Промедление смерти подобно. Не для меня – для правды, для Алисы. Каждая минута давала силу тому, кто это сделал, кто уже прятал концы, стирал следы, плел алиби в тишине.

Я подняла глаза. Взгляд мой, обычно такой собранный, на мгновение выдал внутренний холод – не от страха, а от осознания масштаба ловушки и невидимой гонки. Я увидела, как застыла Ольга Петровна, как ее пальцы вцепились в подлокотники кресла, будто пытаясь удержать последнюю надежду от падения. Глаза матери, полные слез и вопросов, читали мое лицо.

– Что… что там? – прошептала Ольга, голос сорвался. – Плохой знак? Вы… не возьметесь? – В ее тоне была готовая прорваться истерика отчаяния.

Я резко встряхнула головой, словно стряхивая ледяное оцепенение предупреждения. Промедление? Нет. Этого не будет. Знак не отвратил – он мобилизовал. Он подтвердил мои первые, самые мрачные догадки: здесь было убийство.

– Нет, Ольга Петровна, – сказала я, и мой голос прозвучал с новой, стальной твердостью, заглушив тиканье часов. – Знак не плохой. Он… тревожный. Он говорит, что время против нас. Что тот, кто это сделал, не сидит сложа руки. Что промедление – его союзник.

Я наклонилась вперед, мой взгляд стал острым, как скальпель, впиваясь в испуганные, но загоревшиеся искрой понимания глаза Ольги.

– Я берусь. Сейчас же. Но вы должны понять: это не просто поиск правды. Это охота. И охота уже началась – не нами. Тот, кто убил вашу дочь и инсценировал этот жуткий спектакль, уже чувствует себя в безопасности. Мы должны его опередить. Каждая минута на счету. – Я схватила папку с заключением и конверт, сунула их в ящик стола, запирая на ключ. Движения были резкими, решительными. – Ваша правда, честь Алисы – это то, что «может пострадать», если мы будем медлить. А «тайные замыслы» убийцы – они «возмужают», если дать им время.

Ольга Петровна выпрямилась, слезы внезапно высохли. Горе в ее глазах сменилось первобытной яростью и готовностью к бою. Она кивнула коротко, резко.

– Что делать? Скажите. Я сделаю все.

– Время – наш главный враг и ключ, – отчеканила я, выводя компьютер из спящего режима. – Начинаем сейчас. Здесь. Расскажите мне все. Не только про Алису в последние дни, но и про весь театр. Все, что вспомните. Каждую мелочь. Даже то, что кажется неважным. Пока я слушаю, я уже ищу нити. Спектакль только начинается, Ольга Петровна. И мы сорвем занавес с настоящего убийцы, прежде чем он успеет скрыться в тени.

Я открыла заметки на компьютере. Начался отсчет. Предупреждение костей висело в воздухе незримой угрозой, но теперь оно только подстегивало. Правда ждала, но за ней уже тянулись чьи-то невидимые щупальца. Идти надо было быстро и без оглядки.

Тиканье часов смешалось с легким звуком клавиатуры. Ольга Петровна закрыла глаза на мгновение, собирая мысли воедино, сжимая и разжимая кулаки. Когда она заговорила, голос ее был низким, напряженным, но удивительно четким – горе кристаллизовалось в холодную решимость.

– Последние дни… – начала она, глядя куда-то поверх моей головы, – она была… другим человеком. Не просто счастливой – окрыленной. Репетиции шли до ночи, но она возвращалась не измученная, а… озаренная. Говорила, что роль Джульетты «пошла» как никогда, что Вадим Крутов (режиссер) доволен до слез. – Ольга сделала паузу, сглотнув ком. – Она светилась изнутри, Татьяна Александровна. Как фонарь. Ни тени сомнения, усталости – только азарт, предвкушение.

– Алкоголь… – Я мягко подтолкнула ее к нужной теме. – Вы сказали, она не пила перед работой. Но в крови он был. Когда? С кем?

Ольга нахмурилась, напрягая память.

– Вечером, в день… в день смерти. После основной репетиции. Около девяти вечера. Она позвонила, сказала, что задержится на «разборе полетов» с Вадимом Крутовым. Алиса сказала, что это неформально, «чай с печеньками». – Ольга выдохнула. – Я спросила: «Алкоголь будет?» Она рассмеялась: «Мам, ну что ты! Завтра премьера! Максимум – один бокал шампанского для храбрости, если режиссер разрешит. Но вряд ли». – Голос Ольги стал жестче. – «Чай с печеньками». И вот – вино в крови. Пятьдесят граммов. Значит, пила. Но кто предложил? Кто налил? И зачем?

– Кто еще был на этом «чае»? – быстро записывая полученную информацию, уточнила я.

– Точно не знаю, Алиса не упомянула больше никого, – Ольга нахмурилась, – но наверняка там была Лика Сомова. Их отношения были… непростыми. Конкуренция, знаете ли. Обе молодые, амбициозные. Лика страшно хотела роль Джульетты, а Вадим Крутов отдал предпочтение Алисе. С тех пор между ними – ледяная стена. – Ольга вздохнула. – Лика постоянно пыталась подловить Алису, вставить шпильку при режиссере, оспорить ее трактовку роли. Алиса поначалу расстраивалась, но потом… закалилась. Говорила: «Мам, это театр. Здесь всегда есть те, кто ждет твоего провала. Тратить нервы на Лику – себя не уважать».

– А накануне… что именно произошло? – мягко спросила я.

– Да обычная стычка из-за работы! – Ольга махнула рукой. – После репетиции сцены балкона Лика при всех заявила, что Алиса «играет примитивно», что ее Джульетта – «девочка из торгового центра, а не шекспировская героиня». Алиса, естественно, возмутилась. Слово за слово – вспыхнул спор. Вадим Крутов их растащил, сказал что-то вроде: «Прекратите! Ваши склоки портят атмосферу!» Алиса потом отряхнулась, как собака после дождя. Сказала мне: «Лика просто злится, что у нее не хватает глубины. Пусть лает. Завтра на премьере все увидят, кто прав». Она была абсолютно спокойна и сосредоточена на роли! Никакой трагедии. И уж точно не повод для… для того, что случилось потом! – Голос Ольги дрогнул. – Но была ли Лика на том «чаепитии»… я не знаю…

– Мы это выясним, Ольга Петровна. Расскажите еще о том, кого вы знаете из театра. – Я прервала женщину, не давая ей впасть в уныние и панику.

– Артем Головин… – Ольга произнесла имя с отвращением. – Этот… спонсор. Влиятельный, да. Но в городе шепчутся, что у него долгов по уши и связи с очень плохими людьми. Он часто бывал в театре, смотрел репетиции… и смотрел на Алису. Как на товар. Предлагал ей… «покровительство». Говорил, что может сделать ее звездой не только здесь, но и в столице. Алиса отшила его: не нравился он ей. Моя девочка привыкла всего добиваться сама. Она была сильной и смелой…

– Продолжайте, кто был еще в близком окружении Алисы? Для ясности картины мне нужны все. – Я деликатно направляла рассказчицу, стараясь не вдаваться в сантименты – это отвлекает от дела.

– Вадим Крутов… – Ольга вздохнула, выходя из своих мыслей. – Режиссер. Гениальный, но… странный. Одержимый Алисой. Не влюбленностью, а… как художник идеальным материалом. Он говорил страшные вещи. При мне как-то сказал: «Алиса… она должна умереть на сцене. Как истинная артистка. В момент триумфа. Это было бы… завершающим аккордом, гениально!» Я подумала – метафора. Бред творческого человека. Но теперь… Он был на том чаепитии! Он налил ей тот бокал? Он мог подмешать что-то в чай?

Я мягко взяла женщину за руку.

– Я обязательно это узнаю, Ольга Петровна. Но мне нужно от вас больше информации.

Словно очнувшись, женщина продолжила:

– И еще… Станислав Борисов. – Ольга помолчала, выражение лица стало задумчивым. – Пожилой учитель музыки. Он иногда подрабатывал в театре, и… почему-то опекал Алису. С детства. Помогал с вокалом, давал советы. Всегда доброжелательный, тихий, наверное, очень любил своих учеников. Алиса его уважала, называла дядей Стасом. – Ольга пожала плечами. – На этом, пожалуй, все. Больше никого не было в окружении Алисы.

Я резюмировала в своем компьютере: Артем Головин (влиятельный предприниматель, спонсор театра). Лика Сомова (соперница Алисы в театре). Вадим Крутов (режиссер). Станислав Борисов (пожилой учитель музыки).

– А доступ к ее вещам? К еде и питью? – Я перешла к следующему пункту.

– Гримерка у нее была маленькая, но своя – как у ведущей актрисы. Ключ был только у нее и у Артема Головина, он любит все контролировать, даже уборку театра. Алиса рассказывала, что он выдает ключи уборщицам, а по завершении работы они оставляют их у него в кабинете. – Ольга продолжила: – Но двери гримерок часто не запирают во время репетиций, особенно если бегают на сцену, я как-то была у них на репетиции. Сумка с личными вещами Алисы обычно висела там же. Чайник был общий в небольшом помещении, что-то вроде столовой.

– Кто знал о ее тайне? Об усыновлении? – Я задала самый щекотливый вопрос.

Ольга сжала губы. Боль от воспоминания была свежей.

– Я… я сама сказала ей три месяца назад. Больше – никто! – Она посмотрела на меня с вызовом. – Она поклялась, что никому не расскажет. Сказала: «Это только между нами, мама». Она боялась сплетен, жалости…

– И последнее, Ольга Петровна, – я посмотрела на нее прямо. – Флакон. Снотворное. У Алисы были проблемы со сном? Она принимала успокоительное?

– Никогда! – ответила Ольга мгновенно и твердо. – Она терпеть не могла таблетки. Говорила, что они «туманят голову», а актеру нужна ясность. Даже головную боль терпела до последнего. У нее был свой способ успокоиться – дыхательные упражнения, йога. Снотворное? В нашем доме такого не было! Откуда оно взялось? Кто его дал? Или… подложил?

Тишина в кабинете снова стала густой. Я перечитала свои записи: зависть, необъяснимый алкоголь, тайна усыновления, флакон с чужими (или стертыми) отпечатками, недостаток препарата в желудке, постановочная смерть… Паутина зацепок росла.

– Спасибо, Ольга Петровна, – сказала я, сохраняя заметки. – Это очень ценно. Теперь я знаю, где искать точки давления. – Поднявшись, я продолжила: – Идите домой. Попытайтесь отдохнуть. Но будьте на связи. Вспомнится любая мелочь – сразу звоните. Помните: время не на нашей стороне. Но мы его обгоним.