Полная версия
Настоящий пастырь и любящий отец. Памяти протоиерея Димитрия Смирнова
Для меня Церковь – это жизнь, потому что вся моя сознательная жизнь прошла в Церкви. И я не мыслю себя без Церкви, без той благодати, которую Церковь дает каждому верующему.
Святейший Патриарх Алексий II
Вступление. «Многими талантами наградил отца Димитрия Господь!»
Этот раздел книги будет посвящен воспоминаниям священников об отце Димитрии Смирнове. Отец Димитрий в своих восьми открытых и возрожденных храмах воспитал целую плеяду замечательных священников, окормлявших огромное количество прихожан! Он смог передать им частичку своего любящего сердца. А сердце болело у него за каждого. Только после смерти батюшки появилась информация о том, скольких людей он вразумил, скольким помог и передал свое отношение к Церкви, к богослужению, оставаясь душепопечителем.
Многими талантами, дарами наградил отца Димитрия Господь! По словам протоиерея Константина Татаринцева, настоятеля храма Вознесения Господня за Серпуховскими воротами, заведующего сектором воздушно-космических сил России Синодального отдела по взаимодействию с Вооруженными силами и правоохранительными органами, «обычно это разные дары – управленческий, ораторский-учительный, духовнический, – но в отце Димитрии все это гениально совмещалось. Это такая глыба, что только и может быть всем для всех (см. 1 Кор. 9, 22), оставаясь самим собой и служа Богу».
Он ничего не боялся
Епископ Орехово-Зуевский Пантелеимон, Председатель Синодального отдела по благотворительности, руководитель православной службы помощи «Милосердие»Дорогой и всеми любимый отец Димитрий Смирнов, всероссийский батюшка! Простите, я буду, может быть, слишком откровенен, потому что перед отцом Димитрием неудобно лицемерить, прикрываясь мнимым благочестием. Я всегда чувствовал себя перед ним каким-то пигмеем. Он никогда не боялся говорить правду и вообще ничего не боялся.
Хочется сказать главное: нам не хватает той правды, о которой отец Димитрий так бесстрашно свидетельствовал – и своими словами, и всей своей жизнью.
Он говорил подчас резкие слова, иногда грубые, но говорил от боли сердца, от любви. Он как-то привел такое сравнение, на мой взгляд не совсем справедливое, – он сказал, что Высоцкий – это Пушкин современности. Может быть, и отец Димитрий – это такой пророк современности, который обличал пороки нашего времени… Папе Франциску повезло, что отец Димитрий скончался до того, как услышал, что тот сказал об однополых браках, а то ему не поздоровилось бы, наверно…
Отец Димитрий говорил правду от всего своего страдающего сердца, от боли, оттого, что умел сопереживать и сочувствовать всем. Он создал три детских дома и воспитывал там детей как своих собственных. Он защищал женщин. Когда он говорил об этих несчастных гражданских женах, то он говорил это от боли за тех женщин, которые унижены, поруганы современным миром. Они не обиделись на его слова, они видят в нем защитника своей чести и достоинства.
Епископ Орехово-Зуевский Пантелеимон и протоиерей Димитрий Смирнов
Он имел любовь в своем сердце – сострадающую, сочувствующую. Не любовь-размазню, не ту, что ограничивается красивыми словами и сюсюканьем, а мужественную любовь, которая может брать в свои руки оружие и защищать слабых и угнетенных.
Его слова не резче и не грубее слов святого Иоанна Предтечи, который называл змеиным отродьем (см. Мф. 3, 7) тех, кто приходил лицемерно ко Христу. В словах отца Димитрия была удивительная сила, исходящая из его любящего сердца, – сила любви. Любовь в нашем мире иногда бывает слишком слабой, слишком бесхребетной, такое Православие-лайт. А у него было подлинное христианство.
Я его побаивался немного при жизни, потому что никогда не известно было, что он может сказать и что он может сделать, – в каждый момент можно было ждать от него чего угодно. Хочется просить у него, если он найдет дерзновение перед Богом – а дерзновения ему было всегда не занимать, – чтобы он ходатайствовал о нас, собратья священнослужители, дабы и нам уметь говорить правду и ничего не бояться. Политкорректность очень важна в наш век, и отец Димитрий умел быть дипломатом, когда это было нужно, но все-таки его правдивости, искренности и прямоты нам не хватает.
Отец Димитрий всегда вносил живую, горячую струю в официальные мероприятия, совершаемые соборно богослужения. Он был сам всегда живой, и у него была удивительно живая, непосредственная вера.
Посещение протоиереем Димитрием Смирновым и епископом Орехово-Зуевским Пантелеимоном церкви во имя святой великой княгини Елизаветы Феодоровны, 11 мая 2011 г.
Отец Димитрий Смирнов с другом, владыкой Пантелеимоном
Отец Димитрий был смиренный человек, он умел слушаться и умел почитать священноначалие (когда я стал архиереем, вначале даже ко мне стал относиться по-другому, с большим уважением). Он умел преклоняться перед любовью, перед братиями. Он умел быть кротким и смиренным, но не лицемерно наклонять голову, называя себя первым грешником, напускать на себя внешнее смирение. Он по-настоящему ощущал свое недостоинство. Он умел просить прощение, когда был неправ. Он плакал о своих грехах, искал помощи у Бога.
А еще нам всем надо у него попросить, чтобы он помог нам научиться радоваться. Я сам часто унываю из-за какой-нибудь ерунды, а вот отец Димитрий всегда радовался и очень легко переносил трудности, которых выпало достаточно на его долю, особенно в последние месяцы жизни. Он в последнее время своей жизни не раз оказывался в реанимации и говорил, что ужаснее места нет на свете. Но он, несмотря на все это, сохранял благодушие и радость. Рассказывал, что однажды впал в уныние, и это было так страшно, что он очень сочувствует всем, кто находится в унынии и печали. Он умел радоваться и, не теряя радости, переносить все те сложности жизни, которые есть у всех нас.
Я сердечно благодарю всех вас, дорогие братья и сестры, и благодарю отца Димитрия, что он всех нас объединил в молитве, в любви, в вере. Мы верим, что, представ перед Богом, он обрел еще в несоизмеримо большей степени ту радость, которой он жил уже здесь, на земле. Аминь.
Памяти отца Димитрия Смирнова
Протоиерей Артемий Владимиров, духовник московского Алексеевского ставропигиального женского монастыряВспоминая первые годы знакомства с отцом Димитрием, хочу рассказать один эпизод. Студентом я приезжал к нему на исповедь. Бывало, приедешь, голова от помыслов распухла, но постоишь рядом с батюшкой – и как-то вся мысленная пыль оседает.
Безусловно, у отца Димитрия было видение человеческой немощи, и он прекрасно чувствовал дух времени. Как-то приехал я на всенощную, после службы дожидаюсь своей очереди на исповедь. Батюшка поисповедовал народ, а потом вдруг неожиданно сказал: «Вы думаете, друзья, что обком так вот нам и дозволит наслаждаться возможностью исповедоваться в любое время? Нет, братцы, не все коту масленица. Готовьтесь, времена могут измениться». Он действительно умел настраивать прихожан на благодарение и, конечно, на терпеливое, благодушное несение всех несуразностей и ограниченностей нашего земного бытия.
Как-то после вечерней исповеди у отца Димитрия я спешил на последний автобус и размышлял: «А почему нам здесь такое блаженство дозволено? Наверное, это не так просто. Видимо, отец Димитрий имеет отношение к каким-то организациям, наверное, он работает в КГБ». Тут я ужаснулся ходу своих рассуждений и побежал как ошпаренный в храм. Я готовился утром причащаться, а тут такие помыслы против любимого священника! Вбегаю в храм. Сторож говорит:
– Вы чего?
– Да мне нужен отец Димитрий!
– Так он уже оделся. Ну не знаю, подождите…
Батюшка выходит из алтаря в пальто:
– Артемий, ты чего тут?
– Батюшка, мне надо кое-что доисповедовать…
– Ну хорошо!
Отец Димитрий снял пальто, надел епитрахиль, подошел к аналою:
– Ну говори!
– Батюшка, мне пришел помысел… что вы в КГБ работаете!
Он посмотрел на меня, улыбнулся и говорит:
– Ну, Артемий, ты даешь! Прощаю и разрешаю.
Отец Димитрий был недоступен ни для каких обид и всегда прощал. Дураков.
Протоиерей Артемий Владимиров
Молодым священником я приезжал к батюшке по воскресеньям, чтобы приобщиться Святых Таин и поисповедать народ – отец Димитрий доверял мне эту тонкую материю: я не чужой для него человек, и он всегда по-доброму мне покровительствовал. У нас десять лет разницы, и я всегда был его подчиненным: в Военной академии Ракетных войск стратегического назначения он был деканом факультета православной культуры, а я – его заместителем; в наших совместных передачах я всегда отдавал батюшке первую скрипку, а сам «подпиликивал».
В общении с отцом Димитрием невозможно было никакое запанибратство. Он был человеком очень деликатным и тактичным (это в светской прессе раздувались о нем какие-то несусветные мифы). Но при его самом добром расположении и благодушии дистанция в общении с собеседником неизменно сохранялась. Вокруг него всегда было пространство тишины и мира.
Иногда я размышлял о распределении наших пастырских трудов: мне кажется, что батюшка вспахивал, боронил, вынимал какие-то валуны, ну а я в основном засеивал и поливал водичкой. Помню, как один архиерей сказал обо мне с иронией: «Отец Артемий не строитель, он – писатель». Действительно, меня всегда тяготили административные обязанности, а вот отец Димитрий органично сочетал в себе и внешнее, и внутреннее – и душепопечение, и участие в необыкновенно нужных делах. Совершенно удивительна его многогранность. Отец Димитрий мог оставаться самим собой – внимательным, мудрым, красноречивым проповедником и при этом созидать Китеж-град. Вспоминаю, как В. Познер спрашивал в интервью отца Димитрия: «Что доставляет вашей душе радость и удовлетворение?» Батюшка на это ответил: «Три сиротских дома». И это, конечно, рукотворный памятник.
Слово отца Димитрия невозможно сравнить со словом никакого другого проповедника. И, наверное, ближе всего к его манере, стилю, образности мышления будет выражение «с чувством, с толком, с расстановкой». Он умел так кратко и емко выразить сложную мысль, что разрешались все противоречия. Замечу, что рассудочность у батюшки при произнесении слова доминировала, а эмоции были как будто спрятаны. Но внутренняя сила убеждения своим результатом всегда имела совершенно исчерпывающий ответ. Отец Димитрий не считал нужным дипломатничать, поэтому у него не было никогда ни формализма, ни казенщины, ни экивоков. Он всегда знал, что говорит, и понимал, какие из сказанного будут последствия. Ему не было свойственно ни тщеславие, ни человекоугодие, ни заискивание… Он был независим и внутренне свободен и с таким расположением всегда говорил правду. И мы его за это любим, потому что другого такого отца Димитрия у нас нет и не будет.
Когда батюшка служил в Крестовоздвиженском храме, к нему на службу приезжали люди всех возрастов, званий и состояний: и кухарки, и студенты, и семейные, и одинокие, и пожилые люди. Само обилие людей говорило о том, что его слово не обескураживало, не подавляло, не вгоняло в тоску. Оно было проникнуто любовью ко Христу и верой в непобедимость Церкви Божией на земле. Ну а его такие неожиданные для православного священника высказывания будили мысль и задевали слушателей за живое. Его проповеди о том, как любит Христос человека, запали в мое сердце. Может быть, эта любовь отца Димитрия ко Христу и развернула меня, учителя русского языка и литературы, к пастырскому служению.
Батюшку любили не только православные, но и последователи Магомета – и было за что: он защищал чадородие. Но я убежден, что никто, как он, не был так укоренен в вере и надежде на Воскресение Христово.
Футурология отца Димитрия, его видение будущего, не было оптимистичным. Но вспомним святителя Феофана Затворника, который на закате своей жизни говорил: «Что-то останется от нашего Православия через сто лет?» Мужи духовные по-своему смотрят на грядущее…
Отец Димитрий жил в своем сокровенном мире. Каков был его внутренний мир? Наверное, это тайна Божия, ведь он не всем приоткрывал клеть своей души.
Выступление протоиерея Димитрия Смирнова в Храме Христа Спасителя, 10 марта 2016 г.
Говоря о батюшке, вспоминается прекрасное русское присловье: «Дом, в котором живет душа, – это терпение, а пища, которой питается душа, – это смирение. Нет пищи – жилец бежит из дома». То есть, если мы перестаем питаться смирением, – нас оставляет терпение, мы теряем мужество и спокойствие, и с нами приключаются всякие неприятности. Смирение – это понимание своего места в этой жизни, ощущение своей малости пред лицом Создателя, осознание внутренней молитвы как нужды в Божественной поддержке.
Последняя проповедь, которую произнес отец Димитрий, закончилась словом «терпение». Батюшка умел терпеть, и в последние две недели своей жизни он терпел так и столько, как, может быть, не всякому дано при переходе в вечную жизнь…
Достаточно было немного пообщаться с батюшкой, чтобы почувствовать вкус и соль христианства, проявляющиеся в благородстве, снисходительном отношении к оппонентам и одновременно в умении постоять за себя, особенно за ближних, – вплоть до положения души своей за друзей своих (см. Ин. 15, 13).
Объясняя, как исполнить заповедь возлюби ближнего твоего, как самого себя (Мф. 22, 39), батюшка учил тому, чтобы нужды, потребности человека, который стоит пред тобой, были тебе так же близки и так же важны, как собственные интересы. В данном случае акцент делался не на себе, любимом, но на окружающих людях, отец Димитрий учил нас слышать их, внимать им, интересоваться их внутренним миром, жизненными обстоятельствами и немножко отказываться от себя, служа людям. Батюшка сам всегда руководствовался этим в своей пастырской практике.
Не так часто я встречался с ним в бытовых обстоятельствах – в основном это был либо храм, либо телестудия. И всякий раз, когда отец Димитрий хотел чем-то поделиться, он рассказывал о судьбах людей. Мне запомнился рассказ о появившейся у него на приходе всеми оставленной чернокожей женщине. Батюшка принял участие в ее жизни и в ее судьбе! И это не ради красного словца – он действительно брал на свои пастырские плечи овечку и служил Богу через действенную помощь человеку.
Батюшка был чадолюбивым и душелюбивым пастырем. Он умел вернуть людям трезвомыслие и никогда не заслонял собою Христа Спасителя. В этом его искусство и пастырское мастерство.
Из рассказов батюшки о своей юности, о его обучении в институте в советские годы мне запомнился такой эпизод. Подходит к нему открепленный от научной работы комсомольский лидер и говорит:
– Дмитрий, а я тут вас, христиан, всех вычислил на курсе!
– Это как, по какому признаку?
А тот говорит:
– У вас у всех в глазах собачья грусть.
Очень грубые, циничные слова, но любовь ко Христу, внутренняя устремленность к Источнику света и тепла, тайная молитва действительно делают христианина не похожим на окружающих…
Образ отца Димитрия остается настолько живым, что как-то странно сегодня говорить о нем как об усопшем. Батюшка с нами! Да упокоит Господь протоиерея Димитрия и его святыми молитвами да даст нам быть хоть в чем-то похожими на него! Аминь.
Заступник. Памяти протоиерея Димитрия Смирнова
Александр Леонидович ДворкинТрудно писать об отце Димитрии Смирнове. Есть такое английское выражение «Larger than life»[1] – это про него. Трудно и потому, что сам отец Димитрий был (впрочем, почему был?) очень скромным человеком. Он практически никогда не говорил о себе, не любил напыщенных выражений, пафоса, комплиментов и похвал, всегда реагируя на это своей убийственно точной иронией. Однако я все же рискну, и вот почему.
В последний раз в этой жизни я видел его (потом мы говорили по телефону, но лицом к лицу уже не встречались) 20 августа, на праздновании свт. Митрофана Воронежского в его храме. Вначале в алтаре, а потом в трапезной на общем обеде. Отец Димитрий посадил меня за стол рядом с собой. Когда кто-то из духовенства произнес первый тост за почетного настоятеля, отец Димитрий сказал, что теперь формальность исполнена и все, кто планировал возглашать тосты о нем, пусть поберегут свои слова для некролога. Ну что же, дорогой и любимый отче, считаю, что таким образом я получил твое (теперь ведь, наверное, нам можно на «ты»?) благословение на этот текст.
Разумеется, многие написали и напишут еще про многочисленные церковные служения отца Димитрия, о его радио-, теле- и интернет-программах и выступлениях, доносивших слово пастыря до миллионов людей и сделавших его, наверное, самым узнаваемым священником нашей Церкви. Пишут и напишут еще про то, сколько людей любили и любят его, скольким людям он помог мудрым словом, скольким – материально, скольким своими действиями – вплоть до вполне физического заступничества и сколько в эти дни почувствовали себя осиротевшими. Я же хочу прежде всего поделиться личным опытом общения с моим другом и кумом.
Александр Дворкин, историк, писатель, православный богослов
Впервые я увидел отца Димитрия году в 1988-м, когда приезжал из Америки в стремительно меняющуюся Россию. Приятельница повела меня в какой-то ДК, где проводился диспут о вере. В фойе среди толпящегося народа она указала мне на высокого светловолосого священника: «Это отец Димитрий Смирнов – один из лучших московских батюшек». Она представила меня ему, мы перекинулись несколькими словами. Не знаю, запомнил ли отец Димитрий эту встречу, но по-настоящему общаться мы начали уже после моего возвращения в Россию. Не ведаю, по какой причине (точно не по моим заслугам), но он проникся ко мне симпатией. Первое время виделись мы нечасто, но при всякой встрече общение наше было весьма интенсивным. Отец Димитрий открылся мне как потрясающе интересный человек. Священник и пастырь, богослов и проповедник, художник с необычайно тонким эстетическим вкусом (причем вполне неформатным), знаток музыки, литературы, ценитель прекрасного, живо интересующийся историей и даже сектоведением, которым я тогда начал заниматься. Хотя он старше меня менее чем на пять лет, но в наших отношениях я всегда ощущал подлинное отцовство, хотя сам он всегда держался очень по-свойски, без какого-либо патерналистического тона и официальщины.
Потом вышло так, что я поселился на одной улице с ним (наши дома стояли в ста метрах друг от друга), и мы стали видеться намного чаще и бывать друг у друга в гостях. Так я познакомился с его семьей: матушкой Людмилой и их дочерью Машей.
Встречались мы и на конференциях в разных городах, а однажды даже ехали вместе в Нижний на организованную нашим Центром и местной епархией масштабную международную конференцию по сектам. Ехали дневным поездом, наша группа занимала несколько купе, но не подряд, а вразбивку. Мы с отцом Димитрием оказались в одном купе. Я вышел в коридор и натолкнулся на группу (человек пять) подвыпивших приблатненных парней. Шла весна 2001 года, и нравы «лихих 90-х» были еще весьма распространены. Парни громко матерились, и поскольку с нами были женщины, я попросил их перенести свои обсуждения в какое-нибудь другое место. Братва отреагировала крайне агрессивно и поперла на меня. Дело могло обернуться очень плохо, но из купе, заслышав шум, выглянул отец Димитрий. Одним движением руки он затянул меня за спину, втолкнул в купе и закрыл дверь за собой, оставшись снаружи. Я не знаю, что он сказал блатарям, но, когда через минуту он зашел внутрь, в коридоре никого не было.
Можно понимать этот эпизод как некий символ наших отношений: с тех пор я ощущал себя за спиной отца Димитрия, зная, что прикрыт его заступничеством: в самые критические моменты я мог позвонить ему, и он всегда приходил на помощь. Он находил возможности материально помочь нашей работе и, что еще важнее, публично выразить поддержку мне, заслонив собой и своим авторитетом от многочисленных атак как справа, так и слева. Это случалось неоднократно и при самых разных обстоятельствах. Даже насквозь заидеологизированный кочетковец, не упустивший момента лягнуть ненавистного ему отца Димитрия в некрологе, вспомнил один из моментов публичной защиты меня батюшкой, разумеется, поставив это ему в вину[2].
Каюсь, я зачастую и звонил ему, только лишь когда требовалось заступничество или совет. Правда, зная его занятость, просто так не решался его беспокоить, хотя, наверное, напрасно. Теперь жалею об упущенных возможностях общения. Отец Димитрий стал крестным отцом нашей дочери и много раз с удовольствием бывал у нас дома. Мне кажется, он мог у нас отдохнуть и расслабиться, просто побыть с друзьями, пообщаться без каких-либо дистанций, которые неизбежно присутствуют в общении духовника с прихожанами. У него даже было любимое место за нашим обеденным столом. Мы пытались посадить его во главе, но он всегда усаживался сбоку, возле меня и напротив моей жены.
Отец Димитрий
Отец Димитрий внимательно читал написанные мною книги и многие статьи. «Мою Америку» он, по моей просьбе, прочел еще в рукописи и дал много ценных советов по улучшению текста. Он же написал к этой книге предисловие, равно как и ранее написал предисловие к третьему изданию «Сектоведения». Я дарил ему каждое новое издание «Очерков по истории Вселенской Православной Церкви», и отец Димитрий говорил, что очень любит эту книгу.
Мы много обсуждали мои готовящиеся «Крестовые походы», записали две беседы «под часами» на мультиблоге батюшки. Выход четырехтомника все затягивался, отец Димитрий при каждом нашем разговоре спрашивал о нем, говорил, что очень хочет его прочесть. Наконец-то книгу отвезли в типографию, но тут грянули ковид и карантин. Все закрылось. Когда книгу наконец привезли, заболел отец Димитрий. Мы молились и надеялись. Батюшка выздоровел, вышел из больницы и вывесил видео на мультиблоге, что уходит в затвор и просит до конца лета его не беспокоить. Я решил, что, наверное, лучше не дергать его, подождать – осенью принесу ему книгу – и уехал в отпуск. Но вскоре он сам позвонил мне и спросил про «Крестовые походы». До сих пор жалею, что не решился позвонить ему и привезти мой труд сразу же после его выхода из больницы.
Вернувшись в Москву, я пришел к нему и принес четырехтомник. Он уже почти не ходил, переносил это немощное состояние бестрепетно. Более того – он весь светился радостью и любовью. Я даже назвал бы тогдашнего отца Димитрия лучезарным. Не помню, чтобы он хоть раз пошутил во время этой встречи или включил свою знаменитую иронию – что было крайне необычно для него. Помню его известную проповедь о том, что тот, кто не умеет радоваться, находится в аду. Исходя от противного, радостный, любящий отец Димитрий уже был в раю и передавал это райское чувство всем окружающим его людям.
Мы пообедали вместе, потом пообщались, пока батюшка не устал, и его отвели прилечь. Через несколько дней мы молились и причащались вместе в его храме, потом были вместе на трапезе, уговорились встретиться еще, но не сложилось. Только несколько раз поговорили по телефону. Отец Димитрий начал читать четырехтомник «Крестовых походов», сказал, что книга ему очень нравится, но, конечно, не успел окончить и первый том. Страшно жаль, я так хотел услышать его отзыв. Но «Хроники крестовых походов» стали последней книгой, которую он читал в этой жизни.
Он умер спокойно и тихо. Господь дал ему время после ковида завершить все свои дела и подготовиться к переходу в вечность. Его дочь рассказала, что в одном из последних разговоров с ней отец Димитрий упомянул мое имя. Это радует и дает надежду, что он будет помнить меня и там, в немеркнущем свете.
Последний год «протоиерей Смирнов» стал любимым объектом для нападок и травли всей либеральной журналистики, старательно формировавшей облик «мракобеса в рясе». Отчасти им это удалось. Сейчас, после его смерти, вакханалия непристойного, позорного хейтерства многократно усилилась. Даже на канале «Спас» в мемориальной передаче, посвященной его кончине, активный ныне священник-блогер, едва знавший отца Димитрия, свысока покритиковал его за «принадлежность к старому поколению», из-за чего, будучи незнакомым с новыми цифровыми реалиями, он, дескать, совершал ошибки в своих выступлениях.