Голоса из окон: Петербург. Истории о выдающихся людях и домах, в которых они жили

8. Пиковая дама: Опера в 3 д. и 7 карт. (на сюжет А. С. Пушкина) / Музыка П. И. Чайковского; Текст М. И. Чайковского. – М.: П. Юргенсон, 1890.

9. Письмо от 3 марта 1890 года к М. И. Чайковскому. Цит. по: П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений. Литературные произведения и переписка. Т. XVБ [Письма за 1890 год] / Подгот. тома К. Ю. Давыдовой и Г. И. Лабутиной. М.: Музыка, 1977. – С. 87–88.

10. Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского: 1885–1893 // Алгоритм, 1997.

11. Чайковский П. И. Дневники. 1873–1891 / Подгот. к печати Ип. И. Чайковским. М. – Пг.: Музгиз, 1923.

12. Чайковский П. И., фон Мекк Н. Ф., Вайдман П. Е. П. И. Чайковский – Н. Ф. фон Мекк: переписка: в 4 т., 1876–1890 (Т. 1) // Мусик Продуктион Интернатионал, 2007.

12. Яков Петрович Полонский (некролог) // Исторический вестник. – Т. LXXIV. – СПб., 1898. – С. 722–733.

Дома князя Горчакова (1903 и 1910, Гавеман). Большая Монетная ул., 17–19

«Прошу Вас принять меры для улучшения освещения на Большой Монетной улице. Я имею там дом, в котором имею счастье принимать высочайших особ, что при таком скудном освещении крайне неудобно»[53].

С таким прошением в 1911 году обратился в Думу светлейший князь Константин Горчаков, живший в собственном изысканном особняке во французском стиле в «глуши», которой горожане в то время считали район Большой Монетной улицы.

Князю было уже за семьдесят, он имел чин шталмейстера двора и большое влияние. К тому же он был сыном последнего канцлера Российской империи князя Александра Горчакова, знаменитого главным образом тем, что подсказал Александру II продать Аляску, а также тем, что был лицейским другом Пушкина, посвятившего ему несколько стихотворений.

Несмотря на преклонный возраст, неизменно восхищавший окружающих своей статной и привлекательной наружностью Константин Александрович был полон энергии для того, чтобы изысканно и со вкусом обустроить собственный дом, давая лишь указания архитектору Адольфу Гавеману, а также, несмотря на удаленность местности от центра города, не отстать от светской жизни, принимая в этих стенах своих высокопоставленных друзей.

Большая Монетная улица, 17–19

Еще 13 лет назад князь приобрел огромный участок с каменным домом (№ 17), хозяйственными постройками, конюшней на 6 стойл, 40 оранжереями и прекрасным садом. На участке был построен новый дом (№ 19), а существующий был расширен и реконструирован для старшей дочери князя Марии и ее семьи. Сам участок также был переоборудован под нужды и вкусы нового владельца – были устроены гаражи для автомобилей, проведено электричество, а сад, объединявший два домохозяйства – Марии и ее отца – стал жемчужиной проекта. Более чем за сотней деревьев и кустарников ежедневно ухаживали садовники – ароматы жасмина, черемухи, сирени, цветущих яблонь, тень от кленов, дубов, каштанов и лип услаждали прогулки Горчаковых и их гостей по благоустроенным дорожкам собственных угодий.

Прошение князя об установке фонарей, конечно же, тут же возымело силу. Дума выделила средства на установку 12 фонарей от Каменноостровского проспекта до особняка, причем два из них были установлены прямо у подъезда к зданию. Для удобства передвижения дорога по Большой Монетной улице также была вымощена булыжным камнем.

В том же году, когда по просьбе аристократа устанавливали фонари, превращая «глушь» Большой Монетной в привлекательное для жизни место, в доме напротив жил 21-летний поэт Александр Блок, который с балкона с любовью наблюдал за породистыми горчаковскими псами, игравшими в саду пышного особняка (вот уж не думал князь, что его зеленый оазис открыт еще для чьих-то глаз, а также то, что наслаждаться им благородной семье осталось всего 6 лет), и писал поэму «Возмездие».

<…>Двадцатый век… Еще бездомней,Еще страшнее жизни мгла(Еще чернее и огромнейТень Люциферова крыла)[54].<…>Список источников

1. Александр Блок. Стихотворения. Поэмы. Воспоминания современников. – Москва: Правда, 1989.

2. Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. Москва, издательство «Правда», 1990.

3. Весь Петроград на 1917 год, адресная и справочная книга г. Петрограда. – Петроград: Товарищество А. С. Суворина – «Новое время», 1917.

4. Памятники архитектуры и истории Санкт-Петербурга. Петроградский район. – Изд. дом «Коло», Санкт-Петербург: 2007.

5. Памятники архитектуры Ленинграда. – Лениздат, 1975.

6. Привалов В. Д. Улицы Петроградской стороны. Дома и люди // Центрполиграф, 2015.

7. Слонимский Л. З. Горчаков, Александр Михайлович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

8. Сукновалов А. Е. Петроградская сторона // Лениздат, 1960.

Доходный дом Бака (1905, Гиршович). Кирочная ул., 24

«Шла финская война. По улицам Ленинграда люди ходили ссутулившись, как во время сильного дождя. С вечера город погружался в раздражающий мрак.

– К тебе можно, папа?

– Конечно.

Кирка входит, целует меня в затылок, берет газету, берет со стола папиросу, закуривает и садится на низкую скамейку возле потрескивающего камина. Это теперь его любимое место.

– Что скажешь. Кирка?

– Да все то же, папа.

– А именно?

– Война.

– Ну?

– Она, папа, действует мне на нервы. Словно кто-то омерзительно скребет ногтем по стеклу. Так бы и дал в морду: не воюй!

<…>

Кирка глубоко затягивается:

– Валя мне не звонила по телефону?

– Нет.

Он бросает окурок в камин:

– Может быть, Шура подходила к телефону?

И кричит:

– Шура-а-а!… Валечка мне не звонила?

– Не-е-ет!

Между его бровей ложится тоненькая морщинка.

– Тебя, Кирюха, это волнует?

– Как будто.

– Тогда позвони ты Валечке.

– Не желаю.

Со двора раздается резкий дребезжащий свисток.

– Это, пожалуй, нам свистят, – говорит он. – Шторы плохо задернуты. В наш век мир предпочитает темноту.

И, задернув поплотней шторы, он добавляет:

– Мы потерянное поколение, папа.

– А уж это литературщина. Терпеть ее не могу.

И добавляю:

– Бодрей, Кирюха, бодрей. Держи хвост пистолетом»[55].

Кирочная улица, 24

В этом доме в квартире № 37 в течение почти десяти предвоенных лет жил со своими домочадцами писатель и поэт им же созданного направления – имажинизма – Анатолий Мариенгоф. Дружная и веселая семья – жена Анна Никритина, актриса, которую Анатолий любя называл мартышкой, и сын Кирилл, не по годам мудрый и развитый мальчик.

40-летние интеллигенты любили этот район и друг друга. Когда у матери не было спектаклей, супруги прогуливались по Кирочной, приглашали на обед своих творческих коллег, ходили в театр и на дружеские вечера. Самостоятельный Кира тоже не сидел без дела. Родители удивлялись, как их 16-летний сын успевает и заниматься (помимо школы, на дом к юноше ходили немка, англичанка и француженка, учившие его языкам по 2–3 часа), и отдыхать (Кира играл в теннис, ходил в кино и театр, а вечерами приглашал к себе на Кирочную ватагу шумных друзей).

Счастливыми были дни, когда Мариенгофы договаривались остаться дома, отказавшись от всех планов и приглашений, и втроем посидеть за накрытым к чаепитию столом. Вспоминали покойного Сергея Есенина, несостоявшегося крестного отца Киры и большого друга Анатолия, с которым провел он свою молодость, неразлучно живя и путешествуя в течение нескольких лет, разговаривали о литературе, философии, искусстве. На ночь папа и мама приходили в спальню Кирилла пожелать ему спокойного сна – Анатолий целовал сына в лоб, а Анна – в щеки и губы, долго глядя в лицо ненаглядного сына.

Кирилл, казалось, доверял родителям, особенно отцу, часто приходя к нему в кабинет, чтобы покурить у камина и поделиться новостями (о том, как он прогулял школу, чтобы четыре часа бродить по Эрмитажу) и сокровенными мыслями (о войне, о любви, о смысле жизни). Анатолий с детства относился к сыну как ко взрослому. Помня собственного, всегда поддерживавшего его и здравомыслящего отца, он старался быть таким и для своего ребенка – общался на равных, уважал его мнение и личное пространство. Не позволял себе без стука войти в комнату Киры, не читал его дневники, даже если те лежали открытыми. Скоро за эту «идиотскую, слюнявую интеллигентность»[56] Анатолий не сможет себя простить.

«4 марта Кира сделал то же, что Есенин, его неудавшийся крестный.

Родился Кира 10 июля 23-го года.

В 40-м, когда это случилось, он был в девятом классе.

На его письменном столе, среди блокнотов и записных книжек, я нашел посмертное письмецо:

Дорогие папка и мамка!

Я думал сделать это давно

Целую.

Кира

<…>

Перед тем как это сделать, Кира позвонил ей по телефону.

Они встретились на Кирочной, где мы жили, и долго ходили по затемненной улице туда и обратно. И он сказал ей, что сейчас это сделает. А она, поверив, отпустила его одного. Только позвонила к его другу – к Рокфеллеру. Тот сразу прибежал. Но было уже поздно.

Домработница Шура в это время собирала к ужину. А мы отправились «прошвырнуться».

«Прошвырнулись» до Невского. Думали повернуть обратно, но потом захотелось «еще квартальчик».

Была звездная безветренная ночь. Мороз не сильный.

Этот «квартальчик» все и решил. Мы тоже опоздали. Всего на несколько минут»[57].

Смерть 16-летнего Киры в стенах этого дома открыла убитым горем родителям скрытую от них внутреннюю жизнь сына. Несчастная первая любовь вовсе не была главной причиной рокового шага – девушку Валю никто не винил («Я сижу один, и мне хочется, чтобы кто-нибудь позвонил… <…> Именно, чтобы она позвонила и сказала…: „Киру можно?“ В эту минуту я слышу телефонный звонок. Я бегу, перескакиваю через тахту и хватаю трубку. „Алло!… Это я… Кира!“ – „Не Киру, а Шуру…“. Шура – наша домработница»[58]).

В ящиках письменного стола сына Анатолий, наконец-то решившийся прочесть неприкосновенные личные дневники, которые, впрочем, часто лежали ни от кого не скрытые, нашел десятки рассказов, стихов, начатый роман и самое страшное – подробную, философски-обоснованную новеллу о том, что собирается сделать его стремящийся походить на Байрона сын.

После постигшей Мариенгофов трагедии и начала войны супруги вместе с Большим драматическим театром были эвакуированы и покинули этот огромный дом, в проходных дворах которого совсем недавно бродил их Кира:

«Поздно вечером я возвращался домой. На дворе, прислонившись к стене, стоял пьяный. <…> Рядом в грязи валялась его шапка. Пьяный стоял и плакал. К нему подошел мальчишка и ударил его по лицу. За что? Так. Пьяный плакал. Он чувствовал, что его жизнь горька, как дешевая папироса. Он побежал за мальчишкой. Другой мальчишка дал пьяному подножку и тоже ударил его. Пьяный упал в лужу. Стукнулся головой об асфальт.

Мне показалось, что люди все-таки очень жестоки»[59].

Список источников

1. Жерихина Е. Литейная часть. От Невы до Кирочной. 1710–1918. – Москва, ЗАО «Центрполиграф», 2006.

2. Мариенгоф А. Б. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги. М. 1990.

3. Мариенгоф А. Б. Роман без вранья. Циники. Мой век, моя молодость мои друзья и подруги. – Л., 1988.

4. Мариенгоф А. Б. Это вам, потомки! Записки сорокалетнего мужчины. Екатерина. – СПб.: Петро-РИФ, 1994.

5. Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга: путеводитель // Лики России, 2007.

Доходный дом (1842, Пель). 2-я линия ВО, 7 / Репина ул., 8

«18 ноября, вечером, разыгралась кровавая драма в д. № 7 по 2-й линии Васильевского острова, в квартире г-жи N. Вечером к ней пришел в гости ее хороший знакомый доктор медицины А. Д. Нюренберг. Около 9 час. веч. на квартиру доктора Нюренберга позвонило неизвестное лицо и у прислуги узнало, что доктор находится у г-жи N. В 10 ч. веч. в квартире г-жи N. раздался звонок. Открыть дверь пошел сам г. Нюренберг. Вновь пришедшим оказался приват-доцент петроградского университета, литератор Леонид Габрилович, также хороший знакомый г-жи N. Едва только г. Габрилович перешагнул порог двери, как стал стрелять из револьвера в г. Нюренберга. Габриловичем было выпущено в г. N. пять пуль. Обливаясь кровью, Нюренберг все-таки нашел в себе силы выскочить на улицу, вскочить на извозчика и поехать, но по пути потерял сознание.

Во вбежавшую в переднюю г-жу N г. Габрилович также пытался выстрелить, но промахнулся. После этого г. Габрилович отправился в участок Литейной части, где и заявил о случившемся и просил его арестовать. Истекавшего кровью Нюренберга в бессознательном состоянии отправили в больницу св. Марии Магдалины, где врачами положение его было признано безнадежным. Г. Габрилович на допросе заявил, что предупреждал неоднократно Нюренберга оставить г-жу N. и не нарушать его покоя»[60].

В. О., 2-я линия, 7 / улица Репина, 8

Эту заметку о происшествии, случившемся в этом самом доме, прочитал в утренней газете 20 ноября 1914 года поэт Александр Блок, сделав запись в своем дневнике: «Габрилович, заступаясь за честь женщины, выстрелил в доктора Нюренберга»[61]. Блок сразу понял, что за роковая женщина скрывается под именем «Г-жа N» – весь литературный Петербург знал, что в доме № 7 на 2-й линии проживает писательница Надежда Лохвицкая-Бучинская, более известная как Тэффи.

Сейчас, в 1914 году, Тэффи – самый популярный в России мастер коротких рассказов, королева сатиры и философского юмора, «Чехов в юбке». Ее юмористическая проза имеет оглушительный успех, сам Николай II – поклонник ее таланта. Впрочем, Владимир Ленин тоже. Ее именем названы духи и конфеты: «Я почувствовала себя всероссийской знаменитостью в тот день, когда посыльный принес мне большую коробку… <…> Она была полна конфетами, завернутыми в пестрые бумажки. И на этих бумажках мой портрет в красках и подпись: «Тэффи»! <…> Я опомнилась, только когда опустошила… трехфунтовую коробку. <…> Я объелась своей славой до тошноты и сразу узнала обратную сторону ее медали»[62].

Жизнь Тэффи была окутана мифами, которые она сама активно создавала. На самые простые вопросы, вроде ее возраста, внешности или количества детей (и даже сестер), тысячи поклонников писательницы ответили бы десятками версий. Во время стрельбы в этом доме Тэффи было 42 года, но считалось, что ей около 30 (позже она даже справит себе паспорт с уменьшенным на 13 лет годом рождения). Неясно было, замужем ли она и какую ее фамилию считать верной (после несчастливого брака с польским аристократом Бучинским Надежда Лохвицкая-Бучинская была вынуждена оставить ему троих детей, чтобы уехать в Петербург и начать жизнь с чистого листа). О разбитых сердцах бесчисленных ухажеров таинственной писательницы (среди них значился даже Григорий Распутин) ходили легенды, но кто же эти двое мужчин, чья ссора из-за Тэффи в этом доме на 2-й линии чуть не закончилась тройным убийством?

37-летний Аарон Давидович Нюренберг был доктором медицины, вхожим в литературные круги. Писатель Ремизов даже использовал его образ в одной из повестей: «и красив, и ловок, да и брови без перерыва, словно углем намазаны… лечит по косметической части, сбавляет вес и выводит усики, приемная ломится от дам, но жениться, как кажется, не собирается…»[63]. Тэффи посвятила доктору один из рассказов, впрочем, больше про их отношения ничего неизвестно.

35-летний Леонид Габрилович, ворвавшийся в этот дом с пистолетом, был физиком, работавшим в Петербургском университете приват-доцентом (внештатным преподавателем), и также был не чужд литературы – писал стихи под псевдонимом Галич и уже лет 10 ухаживал за Тэффи (он был ее спутником на вечерах еще в 1906 г.). На допросе Габрилович представил револьвер, из которого оказалось выпущено 6, а не 5 пуль – шестую он будто бы направил в себя, но промахнулся.

История происшествия в квартире № 3 этого дома так и осталась еще одной тайной жизни Тэффи. Доктор, раненый в левую часть шеи, в предплечье и руку, выжил (он умрет через 3 года от других причин), Габрилович был освобожден, возглавил радиотелеграфную компанию, стал масоном, женился. А о том, кто в этой истории «госпожа N», большинство так и не догадались. В своей автобиографии Тэффи, конечно же, не упомянула злополучный дом на 2-й линии, где она прожила 2 года.

Список источников

1. Азадовский К. Серебряный век: Имена и события // Нестор-История, ЛитСовет, Dialar Navigator B. V., 2017.

2. Блок А. А. Записные книжки, 1901–1920 // Издательство «Художественная литература», 1965.

3. Кровавая драма / Газета-копейка. 1914, № 2281 (20 нояб. (3 дек.))

4. Нюренберг, Аарон Давидович // Большая биографическая энциклопедия. 2009.

5. Одоевцева И. На берегах Невы. На берегах Сены // ИГ «Лениздат», 2016.

6. Ремизов А. М., Грачева А. М. Собрание сочинений. Т. 3: Оказион // Русская книга, 2000.

7. Сетевой биографический словарь профессоров и преподавателей Санкт-Петербургского университета (1819–1917). СПб., 2012. https://bioslovhist.spbu.ru

8. ЦГИА СПб, ф. 14, оп. 1, д. 10272 (Габрилович Л. Е. О допущении его к чтению лекций в звании приват-доцента).

9. Шумихин С. В. Из комментария к «Записным книжкам» А. А. Блока // Новое литературное обозрение № 2, 1993.

Доходный дом купца Вульфсона (1892, Баранкеев). 9-я линия ВО, 20

«Никогда не забуду того чувства, с которым я шла по Невскому, затем через Николаевский мост на Васильевский остров. По Неве плыли льдины, был апрель месяц, дул свежий морской ветер, во мне все ликовало, <…> . Шла я пешком, трамваи ходили, все обвешанные гирляндами людей, кто-то из моих спутников нес мой чемодан. <…> Вот и 9-я линия, вход во двор и на четвертый этаж, звоню – открывает тетя! За ней бабушка…

Шла осень, наступала зима, а родители все не ехали, но прислали Таню, которая <…> поступила в Университет на филологический факультет и в Институт истории искусств.

Чтобы поторопить родителей, мы с тетей сняли две хорошие комнаты на 8-й линии, купили дрова, деревянную кровать, ночной столик и мешок картошки. По уговору с хозяевами я должна была через день ходить топить печку, грелась, сидя на полу, стула не было, пекла картошку и готовилась к экзаменам.

Наконец перед Рождеством приехали папа и мама. <…> Понемногу мы стали обзаводиться собственными вещами. <…> Папа больше увлекался предметами убранства, купил старинные часы с курантами, бронзовую статуэтку пажа, старинную английскую раскрашенную гравюру, изображавшую постоялый двор и отъезд дилижанса, мотив его любимого Диккенса. У нас стало уютно, и мы не жалели о квартире на Ямской, да и Васильевский остров, который мы раньше почти не знали, очень нам понравился»[64].

В. О., 9-я линия, 20

Сюда, в квартиру на последнем этаже, с надеждой и трепетом поднималась 24-летняя Лидия Розинг, дочь знаменитого физика и изобретателя русского телевидения, которую родители, за неимением средств на переезд всей семьей, отправили из Краснодара в Петроград в одиночку, «на разведку», намереваясь присоединиться позже.

Розинги не были в родном городе целых 5 лет. Февральская революция 1917 года вместе с предвкушением позитивных перемен, которых наряду с большим пластом интеллигенции ожидал и надевший красный бант ученый Борис Розинг, принесла массу разочарований. К дефициту продовольствия, отсутствию дров для отопления промерзшей квартиры и уличным перестрелкам добавились и профессиональные трудности. 48-летний Розинг, к этому времени магистр наук, давно ставший знаменитостью в ученых кругах не только российского, но и международного масштаба как человек, запустивший первый телесеанс и получивший премию Сименса за успехи в электротехнике, был вынужден покинуть собственную лабораторию в расформированном новой властью училище и оставить преподавание в лишенных финансирования и административной поддержки учебных заведениях. К бытовым и рабочим трудностям прибавился и страх за семью – от порока сердца умерла средняя дочь, любимица отца, 15-летняя Тамара, и, столкнувшись с горем лицом к лицу, Розинг сильнее почувствовал опасность надвигающегося голода, холода, шальной пули или вспышек болезней для жены и двоих оставшихся дочерей. Так семья оказалась на Кубани.

Намерение перезимовать пару месяцев в Краснодаре из-за неожиданной остановки железнодорожного сообщения с Петроградом обернулось для Розингов несколькими годами жизни на юге. Годами успешными (Борис основал политехнический институт и написал свой главный труд о будущем телевидения), но напряженными (власть на Кубани в эти годы неоднократно переходила то к красным, то к белым, а Розинг, науку ставивший выше политики, не нравился ни одной из структур – белые не давали «коммунисту» Розингу, хотя в партии он не состоял, место ректора в основанном им институте, а красные арестовали ученого как бывшего дворянина).

Жизнь на благодатном юге, несмотря на трудности так полюбившемся Розингу, уже не была спасением – голод и неустроенность добрались и сюда, Политехнический институт собирались закрыть, а Петроград манил обратно, обещая работу, собственную лабораторию со штатом сотрудников и комфортную жизнь. Именно тогда, в 1922 году, и поехала дочь Лидия устраивать квартиру в этом доме на 9-й линии, где к концу 1923-го обосновалась наконец вся семья.

Знаменитый ученый Борис Розинг проживет в этих стенах 8 плодотворных лет, не переставая работать и публиковаться; смеясь, отклонит предложение США о беспрепятственной эмиграции и полном обеспечении, а в 1931-м в возрасте 62 лет выйдет из этой двери в последний раз – Розинга арестуют за помощь контрреволюционерам (в лаборатории собирали деньги для передачи бедствующему сослуживцу, который, к сожалению, для всех сочувствующих, когда-то был царским офицером). Основоположник электронного телевидения умрет в ссылке через 2 года, точное место погребения останется, несмотря на наличие надгробия, загадкой, а имя его – даже после посмертной реабилитации – будет практически забыто.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Весь Ленинград. – Л., 1924.

3. Горохов П. К. Борис Львович Розинг – основоположник электронного телевидения. – Издательство «Наука», 1964.

4. Розинг Борис Львович // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

5. Самохин В. П. Памяти Бориса Львовича Розинга (1869–1933) // Наука и образование: Электронное научное издание // ФГБОУ ВПО «МГТУ им. Н. Э. Баумана» // http://technomag.edu.ru/doc/568798.html

6. Твелькмейер Л. Б. Мой отец и его окружение. / Журнал истории и культуры России и Восточной Европы «Нестор», № 12. Русские люди (Из семейных архивов). СПб.: из-во «Нестор-История», 2008.

Дом князя Лобанова-Ростовского (1820, Монферран). Исаакиевская пл., 2

«Я родился и вырос во дворце. Следует добавить, в большой коммунальной квартире. Мы жили в квадратной двадцатиметровой комнате впятером: мои родители, я, бабушка и мамин брат. Потом мамин брат… женился, и у него родилась дочка… Нас стало семеро.

Тогда я ходил во второй или третий класс и иногда серьезно задумывался о том, что, если бы можно было положить нашу комнату на бок, ее площадь была бы больше. Дело в том, что потолки в ней были высотой шесть с половиной метров.

Когда во дворце делают коммуналку, пространство всегда получается необычным. Так же вышло и в нашем случае. В каждом жилом помещении коммунального дворца был построен второй этаж, который занимал пространство над коридором и приблизительно на треть выступал в комнаты. Получался великолепный балкон с деревянными перилами. У нас его площадь превышала 12 метров. Еще одна настоящая комната, только вытянутая. <…>

Подобный балкон имелся у всех соседей. На каждый вела деревянная лестница: у кого прямая, у кого с площадкой, были и винтовые.

Кроме этого, в квартире были: четырехметровые изразцовые печи, огромные окна со старинной бронзовой фурнитурой и мраморными подоконниками, парадная лестница из мрамора с бронзовыми же креплениями для ковровой дорожки, черная лестница, кухня площадью 75 квадратных метров с эмалированным умывальником в углу, дровяная колонка в ванной и выгороженный деревянный туалет один на всех.

Длинный, как беговая дорожка стадиона, коридор разделяли на индивидуальные секции двери. В нашей секции, почти напротив входа в комнату, висел на стене старый телефон, тоже один на всех»[65].

Исаакиевская площадь, 2