Ржачные приключения и немного любви

Маргарита Преображенская

Ржачные приключения и немного любви

ГЛАВА I. Тонкая былиночка – волчья ягодиночка

Тёплый вечер пах липой, чабрецом и надеждой. Мерцана сидела на крепкой еловой ветке довольно высоко над землёй и неотрывно смотрела вдаль, на уходящие к самому небосклону луга: земные – полные душистых цветов, и постепенно темнеющие и горящие алым луга в вышине, где уже увядал одинокий солнце-цвет. А что же там, где небо с землёй сходится? Мерцана пыталась разглядеть, но не могла. Она видела только зависшие над крышами домов вертикальные столбы дыма. Они были похожи на могучие стволы неведомых дерев Ирия – чудесного сада на краю земли, куда птичьим клином улетали светлые души предков. Издалека доносились протяжные песни, липовым мёдом растекавшиеся по душе:

«Столько  сил  сокрыто в добром имени,

ладо моего.  Порой цветения

в нём небес коснуться волны синие,

в душу свет ветра несут весенние,

яблони к земле тихонько клонятся,

лепестками сыплют белоснежными…

Радость в нём моя,  моя бессонница,

зелень леса, ширь лугов безбрежная».

Мерцана часто думала о том, как будут звать её суженого, имена ему придумывала одно другого краше, а сегодня почему-то решила загадать: что услышит первое, то и будет дорогое имечко. Стоило только подумать об этом, как вокруг наступила мертвая тишь. Мерцана даже испугалась, что совсем уж без суженого останется, но потом в далёком далеке кого-то окликнули по имени, но его звучание заглушило громкое конское ржание, раздавшееся совсем рядом: «Иго-го!»

Мерцане даже пригрезилось, что сквозь конское ржание человеческий хохот слышится. Вот напасть! Но, что же это за имя-то такое может быть «Игого»? Отродясь такого не слыхивала! Тем временем девушки и парни в селении устроили лихой перепляс, и Мерцане захотелось резво броситься вниз, наскоро сплести себе венок из клевера и ромашек и побежать к людям прямо по колышущимся, словно зелёные волны, травам, ощущая, как змеится сзади длинная рыжая коса, будто живущая своей жизнью. Ну и что с того, что тётка Всеведа строго-настрого запретила ей без особой надобности на глаза кому-либо показываться?! Здесь её никто не знает, а значит, примут за обычную девчонку, каких много в этих местах. А там, глядишь, и надобность возникнет самая что ни на есть особая, тогда и таиться не надо будет!

Она уже примеривалась – как лучше спуститься, чтобы ненароком и ветки, и кости не поломать, когда на опушку вышла странная пара: красивый светловолосый парень и страшненькая, какая-то сморщенная женщина – ни дать ни взять кикимора, только у кикиморы-то волосы были зелёные как лягушачья дерюжка, а у этой – цвета хвоста мышиного, что тоже очарования не прибавляло. Несмотря на, прямо скажем, не самую привлекательную даже отталкивающую внешность (красивым был только гребень, косо сидевший в редких волосах), парень не сводил со своей спутницы влюблённых глаз, то и дело вспыхивающих безумным блеском:

– Истома… Истомушка… – горячо шептал он.

И в его голосе Мерцане слышалось нечто ненастоящее, будто бедолагу что-то заставляло повторять эти слова, вопреки истинным желаниям. Она пригляделась к парню и прошептала, нахмурившись:

– Эк его угораздило! Ох ты ж, беда-то какая!

По наблюдениям Мерцаны, часто следившей за селением из своего укрытия, парень этот слыл первым красавцем. Многие девицы (красные и не очень) по нему сохли, и ей самой он тоже внешне нравился, а сам добрый молодец и усом не вёл, и тут вдруг выбрал себе такую, что без слёз не взглянешь. Да и не девица она уже! Мерцана внимательно рассмотрела его спутницу, признав в ней наконец вдову, жившую на краю селения, почти у леса. Правда, творилось с нею что-то не то: в глазах Истомы вспыхивали какие-то мрачные нездешние огоньки, да и в движениях стало просматриваться что-то будто нечеловеческое.

– Спасать надо парня! – решила Мерцана и запустила в Истому увесистой шишкой.

Прицел был точен, но произошло нечто неожиданное. Истома быстро повернулась, заметив летящий в неё предмет, и шишка мгновенно превратилась в пепел от её взгляда, выгорев дотла, а гребень упал в траву, не удержавшись в волосах от резкого движения головы. О! Да тут не простой приворот, тут силой тёмной попахивает! Парень, временно оставшись без внимания своей спутницы, ошеломлённо посмотрел по сторонам, будто у него временно отшибло память ударом крепкой дубины, а потом лицо его просияло, и он побежал туда, где пели и водили хороводы озорные да пригожие девицы.

– Это кто посмел мне препятствия чинить?! – гневно прошипела Истома, проводив взглядом удалявшегося добра молодца, будто на самом деле была змеёй подколодной.

Она приладила упавший гребень и окинула недовольным взглядом лес, оставшийся позади, придирчиво осмотрела все окрестные ели, и, так и не обнаружив ничего примечательного, сказала тихо, но твёрдо:

– Леший?! Ты что ли куражишься?! Отступись, не то ужо я тебя!

Она погрозила в лес указательным пальцем, ноготь на котором внезапно изогнулся и потемнел, напоминая коготь, а из глаз будто искры алые посыпались. Вот-вот опушку подпалит! Некоторые деревья уже начали тлеть, когда сверху хлынул ледяной дождь да так, будто его специально вылили из ушата, чтобы устроить отрезвляющее обливание с добавлением небольшого, но уверенного града, старательно лупившего Истому по затылку, даже когда та попыталась спрятаться под защиту густых еловых лап. Те тоже не прохлаждались без дела, внезапно начав охаживать нарушительницу спокойствия по спине, словно гигантские руки.

В результате рассерженная женщина поспешила к своему дому на краю леса, ругаясь на чём свет стоит. Дождавшись, пока Истома отдалится на приличное расстояние, Мерцана придирчиво осмотрела окрестности. Вроде бы никого вокруг. Только в небе пару раз что-то блеснуло золотом нестерпимо ярко и пропало. Может быть, хлебозар (так называли зарницу – примечание автора)? Тогда к урожаю. Только странно как-то. Не похоже. Переждав ещё немного, Мерцана бесшумно покинула укрытие и отправилась прочь от селения вглубь леса.

Легко перепрыгивая через звенящие ручьи, она быстро миновала светлые поляны, будто образованные специально расступившимися елями, чтобы оберегать царство шепчущихся цветов и разноцветных мотыльков. Днём сюда часто приходили дети по ягоды да по грибы, а по ночам, когда нарождался молодой месяц, наведывались влюблённые пары. После ещё одной вспышки, похожей на зарницу, Мерцана ускорила бег, повинуясь какому-то неясному предчувствию.

Дальше лес становился темнее, тропы извилистей, изредка попадались буреломы и небольшие болотца. До этих мест порой добредали охотники, преследуя дичь, и страждущие, искавшие помощи у высших сил, но дальше никто из людей не совался, останавливаясь у растущих, словно живая изгородь, елей с извилистыми стволами, похожими на застывшие тела полозов. Всё, что находилось дальше этой границы, в окрестных селениях называли Жутколесьем.

Лес здесь становился труднопроходимым, без единой тропинки, топи гиблыми, воздух тяжёлым и густым. И даже солнечные лучи не решались проникать сквозь плотно расположенные кроны, а потом через густой подлесок. Здесь всегда было таинственно, сыро и мрачно. Но Мерцана не боялась сырости, лесного мрака и тайн, потому что сама была их частью, словно рыжий светлячок, затерявшийся во тьме. Всякий раз она безошибочно находила путь, туда, где под елями её ждала землянка, замаскированная под поросший крушиной и ольховником холм. Для этого она считала шаги, твердя забавную считалку, которую помнила с детства, потому что Всеведа постоянно повторяла её:

«На закат за три версты,

знаю я, и знаешь ты:

Там под дубом пыль столбом.

Встань и в дуб ударься лбом,

Самоцветом заплати

И лети себе, лети.»

Торопливо доедая собранную по пути малину, Мерцана остановилась, осторожно наступив на гладкий камень, будто росший из-под земли, и её как по команде окружил рой диких ос.

– Да я, это, я! Свои! Кыш! Кыш! – попыталась отмахнуться от них Мерцана, но осы преградили ей путь в землянку, и тогда девушка, тяжело вздохнув, произнесла: – Ладно, жаль, раз меня не жаль!

Одна из ос отделилась от роя и на мгновение прикоснулась к щеке Мерцаны, обжигая её внезапной болью, а потом зажужжала, будто обращаясь к своим сородичам. В её жужжании Мерцане всегда слышалось слово «з-з-з-з-здешняя», после чего ритуал узнавания прекращался и рой улетал. Этот обряд узнавания придумала тётка Всеведа, у которой Мерцана осталась жить после смерти матери.

Проникновение в тёткин дом тоже было делом не из простых, потому что для этого требовалось найти вход. Дверь каждый разменяла место своего расположения, маскируясь под окружающий ландшафт. Разглядеть её удавалось, только закапав в глаза свежевыжатый сок очанки и столетника по одной капле того и другого в каждый. В детстве услышав этот рецепт, Мерцана всерьёз думала, что столетник – это столетний дед, мужчина в собственном соку, так сказать, и приуныла, не желая причинять кому-то вред, предположив, что сок – это кровь.

К радости Мерцаны до таких жертв не дошло. Капли вызывали жжение и слёзы, а надо было ещё и шепоток пустить дескать «Дверь, дверь, никому не верь! Ни ежу, ни птице, ни парню, ни девице не смей отвориться, а мне глазастой открой, и баста!». Что такое «и баста» Мерцана не знала, это сочетание как-то просочилось через миры, слетев, говорят, когда-то с уст Кощеевых, и теперь затаилось в лесу до поры.

Так вот после этого ритуала, можно было наконец выдохнуть спокойно, оказавшись в доме знахарки. Здесь всегда стоял дым коромыслом, и кипела работа. Тётка то варила какие-то странно пахнущие зелья в печных горшках, то укладывала пучки из разных сушёных трав в мешочки, то рисовала резы(символы богов и богинь, используемые для магии и гаданий, славянские руны – примечание автора), шепча непонятные слова, то в воду глядела, чтобы сделать предсказание. Работа у неё была такая – ведьмачья.

Многие страждущие к Всеведе за помощью обращались, оставляя ночью на жертвенном камне в лесу плату и чётко произнеся прошение о своей беде или чаянии. Кто просил приворожить понравившуюся девку или парня, кто жену свою старую или мужа немного подмолодить, кто от хворей дитя избавить, а кто и беды наслать на соседа. Всякое бывало. Князья и то не брезговали прошеньице подать.

Любопытные сойки, дежурившие у камня день и ночь, подхватив просьбу, в своих клювах приносили её Всеведе, дословно повторяя на разные лады, и, выслушав их, знахарка бралась за работу, сообразно принесённой плате. Особо жадным или шутникам каким могла нос удлинить или язык узлом завязать, чтобы лишнего болтать перестали. А вообще всякую лихоманку да трясовицу умела тётка Всеведа из тела травками своими изгнать, или наоборот вселить немочь да тоску беспросветную. Это уж как кому требовалось. Обращались к ней люди часто, но не любили, побаивались.

В своё время мать Мерцаны, не обладавшая никаким даром, но как две капли воды похожая на Всеведу, была убита разъярённой толпой (люди, принявшие её за ведьму, думали, что она наслала мор на домашний скот, хотя Всеведа наоборот хотела прогнать болезнь, возникшую будто из ниоткуда). Тётке и племяннице осталось только спасаться бегством. Несколько вёсен они скитались, нигде не останавливаясь надолго, и, наконец, нашли своё пристанище здесь, в чаще, благо, что леший препятствий в этом чинить не стал. Потому и место у землянки было такое тайное, чтобы никто чужой не проник внутрь, а что-то своё не просочилось наружу без должной защиты, будь то дым или шустрая девчонка с рыжей косой, постепенно превращавшаяся в красивую, статную и гибкую девицу.

Дикая то была краса, колдовская, нечеловечья, как папоротников цвет среди обычных цветов выделялась – одним словом, мужикам на погибель девка родилась эта, себе и Всеведе на горе. Кем был её отец, только гадать приходилось. Мать Мерцаны, в отличие от старшей сестры своей, вроде скромницей была, из дому носа не казала без надобности, только в поле работать, да по грибы, а то с чёрным зайцем ручным играла, которого в лесу с перебитой лапой нашла и принесла домой, даже на игрища редко хаживала, подружек-то не было у неё, и тут вдруг забрюхатила. Просила сперва дитя это вытравить из чрева, но Всеведа отказалась. У неё-то детей и вовсе не могло родиться, ибо ведьма она была, а не человек, уже в то время: плата такая за силу.

– Явилась, тонкая былиночка – волчья ягодиночка! – проворчала Всеведа себе под нос, даже не взглянув на Мерцану.

Взгляд у тётки, и правда, был тяжёлый и даже слегка безумный, что придавало её яркой красоте, становившейся только сочнее с каждым прожитым годом, оттенок неясной жути. Мерцана стянула с головы колпак из простой холстины и виновато улыбнулась:

– Я проверить брала. Вдруг, думаю, из него уже вся невидимость вышла.

– Проверила?! – насмешливо спросила Всеведа, поправив выбившийся на лоб рыжий локон – и небрежно бросила колпак в ивовый короб.

Рыжие волосы были у всех женщин в роду. Таких звали опалёнышами, причём самый яркий тон рыжего – огненный достался Мерцане.

– А то… Ещё как проверила! Когда я в нём, люди в глаза мне смотрят – не видят! – сказала Мерцана.

– А шишками почто  бросалась? – спросила тётка, и в её синих глазах на мгновение заклубилась заклокотала тьма.

Мерцана диву давалась, откуда тётка всё про неё знает? Не зря, видать, её Всеведой прозвали. У ведьм, говорят, глаза повсюду. Каждый заяц или воробей какой, каждая травинка, всё расскажут ей, не утаят.

– Я… помочь хотела. Приворожили парня, слепому видно.

– Да ну?! – ядовито усмехнулась Всеведа. – А у тебя нос лишний, что ты его в чужие дела суёшь?

– Так ведь нечестно это! Он вон какой красивый, а она… Надо было приворот разрушить! – робко пояснила Мерцана. – У неё, вишь, гребень был, заговорённый, и я…

Девушка осеклась, увидев несколько похожих украшений для волос на столе у Всеведы. Гребни лежали в круге, вычерченном сажей, смешанной с солью и сушёной полынью, собранной в Купальскую ночь. Внутри круга под гребнями были начертаны резы. Мерцана успела заметить только символ «Чернобог». Знать, Всеведа к тёмным богам обращалась, в Нави пребывающим – в мире, куда уходят умершие. Правил там Кощей, которого никто из живых не видел, а боялись все – и живые, и мёртвые.

Сказывали, правда, что в княжестве Запендяйском Кощей к княжне на свадьбу свой тёмный образ во плоти являл и всех в живых оставил, даже подарки принёс, но тётка говорила, что не верит в это, и Мерцане не велела. Всеведа быстро накрыла стол куском холстины, чтобы Мерцана прочие резы не разглядела, как и то, что скрывалось в таинственных мешочках, небрежно брошенных рядом. Травы обычно хранились не в таких. Слишком мелкие это были мешочки.

– Так это ты… – прошептала Мерцана. – Ты дала ей силу приворотную! Зачем?!

– Силу даю не я, а Навь! – сурово оборвала её тётка. – А я нахожу тех, кто её примет. Свожу вместе стороны. А что? И им хорошо, и мы с тобой не в обиде. От Прави-то, где светлые боги живут, и из Слави от духов пращуров даров ждать и не дождаться.

Всеведа, погладила рукой холстину в том месте, где под ним лежали мешочки с непонятным наполнением, и улыбнулась.

– А моя сила когда придёт и откуда? – спросила Мерцана. – Значит, не пойми кому можно найти того, кто ему силу передаст, а мне?! Вот ужо осьмнадцатая весна минула, а я всё прячусь, травки сушу, да печные горшки мою! Ни замуж пойти, ни сотворить что-нибудь эдакое! Надоело! Что я перестарок какой или других чем хуже?!

– Тьфу! Дура-девка! – недобро усмехнулась Всеведа. – Думаешь, силой счастье своё притянешь? Как бы не так! Да и не тебе парень этот по судьбе предназначен. А кто закон судьбы нарушит, тому только горе горевать остаётся. Истома вон красавца этого когда-никогда к себе причешет гребнем заговорённым, а с ним – и все его беды: пьянство, лень, измену и смерть скорую. Жена судьбу мужа разделить должна. Вот тебе и счастье!

– Да не люб мне парень этот, ибо умом и духом слаб! – возмутилась Мерцана. – А мой суженый другой будет: смелый, умный и весёлый!

– Ой-ли! – покачала головой тётка.

– Просто я хочу по справедливости, и, чтоб как у тебя всё было – чтоб огонь сам разжигался от взгляда одного, – Мерцана мечтательно взглянула на тётку и продолжила: – чтоб ветер слушался, чтоб…

– Чтоб куры сами ощипывались и в суп падали? Чтоб солнце лучами нос не щекотало, тебя, засоню, не будило? Сила, Мерцана, она как медведь в лесу – могутная, крепкая, но если не знаешь, как с ней обращаться, сожрёт и костей не оставит, а если и знаешь, тоже хорошего мало: медведь любого в любой момент заломать может. Живи – стерегись! Ходи – оглядывайся!

– Неужели и тебе бывает страшно, ты же вон какая сильная?! – недоверчиво нахмурилась Мерцана.

– Ещё как бывает! Сила – требует платы. Служения. Думаешь, просто так её получишь? Тем более из Нави. Будешь потом кикиморам на игрушки пряди свои рыжие раздавать да лихо одноглазое своим страхом подкармливать! – холодно сказала тётка, а затем добавила, ещё жёстче: – Ступай трав мне собери! Бежавы запасы оскудели, материнки да хворобоя (бежавой называли в Древней Руси мяту, материнкой – душицу, а хворобоем – зверобой – примечание автора). И не зевай там: за чертой, мной очерченной, в любой момент разное случиться может. Каждая ветка – твой враг, каждая ягода – опасность!

– Да, помню! – Мерцана, насупившись мрачнее тучи, взяла лукошко и собралась выйти из землянки, когда за дверью раздался крик сойки.

– Ну что там ещё?! – устало проворчала Всеведа, открыв дверь одним повелительным щелчком пальцев.

Мерцана тяжело вздохнула: у неё так не получалось. Может, из-за того, что всё время она чувствовала на себе тёткин взгляд – мрачный, насмешливый, будто говоривший: «Ничегошеньки у тебя не получится, ягодиночка. Человеку с ведьмой не тягаться!» А очень хотелось! От этих горьких мыслей Мерцану отвлекла прилетевшая сойка, внезапно выдавшая неожиданное прошение:

– «Чтобы вместе сквозь огонь,

Рыжей ведьме нужен конь,

Чтоб гонять на всём скаку,

А не виснуть на суку,

Чтобы ржать над грузом бед,

А не плакаться в ответ.

Искру глубже зароню:

Ведьма тож нужна коню!»

Далее шло уже знакомое конское ржание. Всеведа звонко рассмеялась, услышав такое и приняв на свой счёт, а сойка благоразумно улетела. Понимала, наверное, что гнев ведьмовской может быть внезапным и беспощадным, но вместо этого Всеведа развеселилась.

– Ай да парень! Ай да хват! Может, даже не женат… – проворчала она, задумавшись на тем, как проучит этого шутника.

Можно было, к примеру, вернуть сойку и заглянуть в её память, чтобы узнать, что за парень удалой приходил к камню, а уж опосля … Хотя что может помнить бестолковая птица? Пожалуй, тут надо применить другой метод. В это время Мерцана собралась уходить, но дверь по приказу Всеведы захлопнулась, не желая выпускать девушку из дому.

– Оберег мой из плакун-травы не потеряла? – спросила Всеведа.

– Не потеряла! – проворчала Мерцана, нащупав висевший на шее мешочек с заковыристо изогнутым корнем.

Защищал он от тёмных сил. Так тётка говорила. Заставлял плакать, отчего взор мутился, лишнее увидеть мешал.

– Ступай! – молвила Всеведа, и дверь широко открылась, чтобы выпустить рыжую девицу с лукошком.

Как только дверь закрылась за ней, знахарка сняла холстину, закрывающую стол, и взяв один из мешочков, высыпала себе на ладонь сверкающие холодным огнём самоцветы.

– Ну, вот! – прошептала она. – Ещё совсем немного, и подадимся мы с Мерцаной далеко-далеко отсюда, туда, где нас никто не знает, и магии никакой нет, и заживём в мире и покое, как простые люди. За такие каменья целое селение купить можно. Чем я не боярыня? Может, ещё и замуж пойду?

Всеведа подбоченилась и, забывшись, взглянула на себя в зеркальце, но потом с досадой зашвырнула его подальше в короб, не желая видеть истинное положение дел, отражавшееся там: почти лысая голова, синева под глазами, морщины. Нет, не сахар сила ведьмовская, совсем не сахар! Вскоре успокоившись, она поправила начертанные резы. От их чёткости и правильности зависел результат работы. Оставалось только закрепить действие, окропив мёртвой водой, оставшейся от обмывания покойников. Вода эта, конечно, была послабее, чем та, что текла в реках Нави, но другой у Всеведы не водилось, потому что частые походы в Навь были опасны даже для сильных ведьм. Одна только Баба Яга могла спокойно туда-сюда хаживать, но она-то – дело другое.

Всеведа наблюдала за тем, как резы наполняются мрачным чёрным свечением Нави, дарующим силу, но при этом отбирающим обычные земные радости. Получившая гребень становилась навьей ведьмой, существом, которому нет места ни в Яви, ни в Нави, ни тем более в светлых мирах: в Яви ведьм побаивались и преследовали, в Нави не считали за своих и презирали, откупаясь подачками в виде крох силы. Но разорвать заключённый однажды договор было уже нельзя, да и с силой расставаться не хотелось. Призрачное свечение постепенно перешло и на гребни, наполняя их тьмой, желавшей вырваться за пределы очерченного круга. Но не тут-то было!

Всеведа дождалась, когда гребни впитают в себя весь мрак, а затем разрушила магию, чтобы аккуратно, не касаясь зубьев, обернуть гребни в холст и убрать в тёмное место до поры. Сначала она предупреждала каждую, просившую силу, о последствиях, но потом прекратила попытки, потому что никто не хотел слушать предостережения. Со временем все люди стали ей безразличны, кроме Мерцаны, которая была как светлячок во тьме её существования.

Чтобы уберечь племянницу от бед, Всеведа внушила ей, что та никакой силой не обладает, а на самом деле всё не так было. Сила в этом веснушчатом рыжем чуде разрасталась, как говорится, от роду, а возможно и от самого Рода, – мощная настоящая, не каждой ведьме такая достаётся, и потому очень опасная прежде всего для неё самой.

И пока эта сила не начала ярко заявлять о себе, Всеведа старательно копила на переход, не посвящая Мерцану в свои ведьмовские премудрости. Мир, в который она планировала сбежать, был обделён магией, а значит в нём до Мерцаны не дотянулись бы ни из Яви, ни из Нави и даже Правь со Славью не могли бы помешать девушке прожить спокойную человеческую жизнь, обрести женское счастье, которого не случилось у самой Всеведы. Для перехода нужны были самоцветы – плата стражу перехода, и чтобы раздобыть их Всеведа не гнушалась ничем. И вот теперь собрать осталось совсем немного.

– Хорошо, что девонька моя не поняла, что это она сама наслала дождь и град на Истому, а не леший. И колпак как удачно подвернулся: пусть верит, что это он ей невидимость придаёт, а не её настоящая сила! Только бы никто более могущественный её не заметил! – пробормотала знахарка. – Пусть Мерцана пока травки пособирает, да горшки помоет. Недолго осталось! Не сегодня, так завтра, уйдём отсюда! Её я в обиду не дам, на свой путь тёмный не пущу!