Имперец. Ранг 3. Посол

– Дважды спас, – произнес Иван, словно бы я и не перебивал его.

Хотелось пошутить, мол, чую, что и не в последний, но пришлось благоразумно промолчать. Только тупой не поймет, что на парня открыли охоту. И, честно сказать, я слабо верю, что это меншиковская шобла решила попрать основы монархии. Они бы скорее попытались абсолютную превратить в конституционную, ведь если так кардинально меняешь строй страны, можно ненароком лишиться и собственных земель, и капиталов. А то и голов.

Нет, здесь что-то более банальное, более прозаичное. Классическая борьба за власть внутри рода, например. Да, я бы поставил на это. Слишком точные и удачные атаки для врага из числа посторонних людей.

– Я бы хотел достойно тебя наградить, – меж тем произнес Иван. – За такой подвиг полагается титул, но пока мы движемся к Москве, нам нужно придумать какое-то внятное обоснование, не вызывающее вопросов со стороны прочих аристократов.

– Я облегчу тебе задачу, – проговорил я. – И гордо откажусь от такой награды.

Лицо Ивана вытянулось:

– Не понял? Ты государеву милость, что ли, отвергнешь?

– Ну ты придумай что-нибудь более приземленное, и я с радостью соглашусь, – миролюбиво отозвался я. – Ближе к народу надо быть, твое высочество. Ну какой мне титул? Я только вчера в Москву приехал, с казенных харчей слез и поступил по квоте. Еще и с Нарышкиным умудрился организовать дельце прибыльное, и с наследниками уважаемых родов вожу тесную дружбу. Твои же шакалы меня сожрут с потрохами, я из Кремля выйти не успею!

Цесаревич помрачнел.

– Есть, конечно, некоторое рациональное зерно в твоих словах, – нехотя признал он мою правоту. – Но мне твой взгляд на аристократию не нравится. Там не все Распутины и Новаки, ты же понимаешь.

– Понимаю, – не стал спорить я. – Но и ты пойми. Я еще нетвердо стою на ногах. У меня ни семьи, ни дома. Никакой защиты, кроме собственных кулаков. Один в поле не воин, сам понимаешь. Рано.

Цесаревич разлил новую порцию винного пойла по стаканам и задумчиво повторил:

– Рано… Знаешь, Алекс, ты, наверное, единственный человек во всей стране, кто мог бы с такой легкостью отказаться от титула.

Ну, просто я единственный человек в стране, кто понимает, что и без титула можно по жизни неплохо устроиться.

– Не подумай, что я ломаюсь, твое высочество. Но всему свое время. Кто такой простолюдин Мирный? Счастливый ублюдок, безродная псина, пыль под ногами великих господ. А боярин Мирный?

– Князь, – поправил Иван.

– Тем более князь Мирный! Этого гаденыша надо сразу раскатать, что-то слишком быстро он взлетел. А то еще наберет силу, придется и с ним считаться, а делянка тут уже поделена.

– Я не могу оставить тебя без награды, – упрямо нахмурился Иван. – Отец… Э-э-э… Будет негодовать.

Вместо ответа я постучал двумя пальцами по груди в области сердца.

– Хм… – протянул цесаревич. – Если так подумать, технически ты сейчас под призывом. И как военнослужащий можешь быть награжден медалью «За отвагу».

– Ну вот, видишь, даже бутылка не кончилась, а уже придумали! – хмыкнул я.

– Странный ты человек, Александр.

Цесаревич посмотрел на меня как-то внимательно, изучающе. Хотел что-то сказать, но лишь покачал головой и начал разливать по новой.

Тут я уже не выдержал:

– Твое высочество, а есть тут что-то поприличнее винища?

– А-а-алекс! – Цесаревич демонстративно закатил глаза. – Ну ты совсем…

– Деревня?

– Кошмар, – пробормотал Иван, доставая из бара бутылку водки.

– Вот с этого и надо было начинать, – произнес я, перехватив у наследника престола пузырь. – Идем заглянем к Лютому. У него-то наверняка нет волшебного бара под рукой.

Так-то, конечно, пить возбранялось, но, когда в трюме груз 200, кто будет обращать внимание на такие уставные мелочи?

Речь Посполитая, где-то на проселочной дороге

Алексей Ермаков

Этому было бы хоть какое-то оправдание, если бы это оказалось засадой. Но нет, их небольшой отряд просто выскочил пред изумленными очами поляков по самому идиотскому случаю.

Вечер мгновенно перестал быть томным.

Завязавшийся сначала бой даже показался Алексею каким-то легким, скучным. Их маленький отряд бодро теснил пшеков, которые как будто пытались от них удрать.

К сожалению, противник не удирал, а спешно догонял слишком растянувшуюся колонну, принявшую воодушевленных русских бойцов с распростертыми объятиями.

И вот теперь стороны зарубились по-настоящему.

– Назад! Отступаем, отступаем! – рявкнул командир в гарнитуре.

Ермаков и Меншиков, все еще работающие в паре, действовали вполне слаженно и четко. Алексей поднимал довольно эффективные магические щиты, из-под которых Максим весьма метко отстреливался.

Парни почти дошли до опушки леса, когда какая-то слишком меткая польская псина подстрелила-таки Ермакова. Парня опрокинуло на землю, магический щит истончился, но не рухнул.

– Живой? Живой? – перед глазами Алексея возникло лицо Меншикова.

– Чеши давай, – процедил Ермаков. – Два шага осталось.

Бронежилет его спас, но ранение – это ранение, с ним не побегаешь от противника по буеракам.

Меншиков исчез из поля зрения, а в следующий момент Алексея вздернуло вертикально. Максим, шипя и матерясь так, что у грузчиков повяли бы уши, поволок Ермакова с собой.

– Придурок, – выдохнул Алексей, поднимая новый щит.

Толстый, ледяной, насколько хватало сил. Тащить конструкцию было невероятно тяжело, она стремительно истаивала, но ее все же оказалось достаточно, чтобы парни достигли первых деревьев и ушли с линии прямого прострела.

– От придурка слышу, – выдохнул Максим, продолжая тащить соратника за собой.

Деревья, деревья, кустарники, листва под ногами…

– Отступаем, отступаем! – орал командир в ухе, но никто из княжичей не знал, где остальные члены отряда.

Все рассеялись по лесу, спешно выполняя приказ.

– Отступаем, отступаем!

Земля под ногами резко кончилась, и оба княжича кубарем покатились на дно оврага. Алексей выл бы от боли, но адреналин работал получше любой анестезии.

– Вставай, – рыкнул Максим, а в следующее мгновение сам упал рядом, зажав ногу.

Алексей поднял голову – в стремительно сгущающихся унылых осенних сумраках на краю оврага были видны несколько силуэтов, вскидывающих оружие.

Ермаков шмальнул магией, но она разбивалась о личные блокираторы поляков. Меншиков отстреливался лежа, но не попадал.

«Какая идиотская компания для смерти», – подумал Алексей, а в следующее мгновение фигуры на краю обрыва опрокинулись назад, точно подкошенные, поломанные куклы. И затем куцый, голый подлесок осветил яркий пожар взрыва – работали маги огня в компании с тяжелым вооружением.

Наши?

Алексею казалось, что он лишь моргнул, но на самом деле парень отключился, и разбудил его вопль в гарнитуре.

– Ермаков, Меншиков! Ермаков! Меншиков!

Алексей хотел вскинуть руку с сигнальным огнем, но магии не осталось, и парень лишь зло зашипел. Зато у лежащего рядом Меншикова, предпочитавшего обычное оружие, ее было в избытке. Максим вскинул кулак, послав в небо сигнальный огонь.

– Вижу, вижу… Сейчас заберем, – забормотала гарнитура с облегчением.

Время растягивалось, как тянучка, и сжималось, как пружина: вот они еще лежат в овраге, а вот уже Максиму накладывают жгут. Вот их грузят на носилки, а вот они уже трясутся в кузове с другими ранеными, которых спешно везут по проселочным буеракам в полевой госпиталь.

– Ты мне жизнь спас, – негромко произнес Ермаков, скосив глаза на Меншикова.

– Ты мне тоже, – усмехнулся тот в ответ.

– Мог бы бросить, – продолжил Алексей. – А потом сказать, что так и было.

Максим сверкнул глазами.

– Не мог. Я, может, и не твой лучший друг, но не сволочь.

– Спасибо, – Ермаков отвернулся.

– И тебе, – эхом ответил Меншиков.

Может ли слепой случай сделать из противников соратников? Изменить судьбы людей? А целой страны?

Мальчишки когда-нибудь вырастут, придут к власти, и что тогда будет – застарелая вражда или омытая кровью дружба?

Каждый сейчас думал об этом, но ни один не стал говорить этого вслух.

Москва, бар

Анна Румянцева

Надо отдать Николаю Распутину должное – ухаживать он умел. Осыпал Анну подарками, цветами, писал красивые текстовые сообщения и выводил в свет.

Впрочем, богатой ложе театра Анна предпочитала шумные бары, где Николай собирался с друзьяшками. Девушка легкомысленно хлопала ресницами, то льнула к Распутину, то равнодушно потягивала коктейль. Но что бы она ни делала, неизменным было одно: Анна не переставала слушать.

Слушала, слушала и каждый раз восхищалась тому, как этот паршивец вертит людьми и мнением любой группы.

– Слышали, Максим Меншиков в госпитале? – ахнула одна из постоянных куколок, украшавших этот стол.

Анна сразу четко определила, кто из сидящих имеет вес и значение, а кто – массовка или украшение стола. Так вот, говорившая была просто красивой картинкой, которую на этом этапе своего взросления тискал один из молчаливых и несимпатичных бояричей.

– Говорят, его спас Ермаков, представляете? – продолжала трепать языком девчонка.

– Олеся, – тоном строгого настоятеля храма проговорил Николай. – Ну что за глупые сплетни? Мы все тут взрослые, серьезные люди. И все понимаем, что Ермаков ни при каких условиях не мог бы спасти Максима.

– А вот пристрелить – мог бы, – хохотнул другой боярич.

– Ростислав! – строго одернула говорившего его спутница.

– Ну а что? – ухмыльнулся тот, после чего кивнул на Распутина-младшего. – Вон, посмотри на Никки. Он наверняка что-то знает. Знает и молчит!

– Знаю, – легко согласился Распутин.

– Расскажи, расскажи нам! – тут же загомонили остальные присутствующие.

– Правда, что Ермаков подстрелил Меншикова?

– Теперь будет война родов?

– А государь знает?

– Друзья, – оборвал словесный поток Распутин. – Вы задаете очень важные и очень серьезные вопросы. К сожалению, я не могу сказать вам то, что думаю сам. Это некорректно обсуждать за спиной у Максима.

– Ну, точно Ермаков его подстрелил! – пискнул кто-то.

Остальные закивали, возмущенно загомонили, а Анна покосилась на Распутина. Парень с лицом сытой гадюки наблюдал за происходящим и… Молчал.

Не отрицал и не подтверждал. Он просто вбросил в воздух двусмысленную фразу, и подогретая одним из гостей компания сама сшила белыми нитками то, что услышала.

Румянцева посмотрела на боярича, первого ляпнувшего про то, что Ермаков подстрелил Меншикова. Нужно разузнать о нем побольше. Наверняка ему есть что рассказать о Распутине.

Глава 3

Разговоры

– Вы слышали, говорят, Ермаков подстрелил Меншикова в бою!

– Да вы что?!

– Ну, знаете, меня это нисколько не удивляет. Их рода давно в состоянии тихой вражды.

– Да-да, уже не первое поколение зуб друг на друга точат. А теперь подвернулся такой удобный случай – война все спишет…

– А я слышал, что это Меншиков подстрелил Ермакова. И в эту версию я верю больше.

– Аргументируете?

– Ну, право слово, что тут аргументировать? Ермаков – это Ермаков, сын Ермакова. А Меншиков – он кто? Максимилиан из какой семьи? Либерасты и казнокрады – такое наследие себе создали. В подобной семье ничего путного вырасти не может, помяните мое слово. Яблоко от яблони.

– Господа, вот вам задачка поинтереснее: если один стрелял в другого, почему же ранены оба? И почему тогда кто-то вообще остался жив?

– Наверное, командир разнял.

– Точно-точно! То-то их так быстро в Москву отправили, обычно в полевом госпитале держат…

– Кто там кого подстрелил, мне, честно говоря, без разницы. А вот война родов, которая теперь совершенно точно начнется, устроит на бирже настоящую истерику. Упускать этот момент никак нельзя, господа.

– И что же вы конкретно предлагаете?

– Я считаю, нужно сбыть с рук акции заведомо проигравшей стороны.

– Да-да, вы, как всегда, прагматичны… И стоит, наверное, закупить их продукцию, пока предприятия еще работают.

– И какая из этих сторон, уж простите, заведомо проигравшая?

– Ермаковы!

– Меншиковы!

– Уверены?

Москва, Кремль,

Дмитрий Алексеевич Романов

– Нашли? – мрачно поинтересовался император у вошедшего без доклада боярина Нарышкина.

– Нашли, – подтвердил Виктор Сергеевич, склонив голову перед его величеством. – Плывут на «Артемиде», ночью будут уже в Выборге.

Дмитрий Алексеевич откинулся на спинку кресла и только этим показал свое облегчение. За те несколько часов, во время которых не было известно, куда пропал цесаревич на территории Речи Посполитой, император успел обдумать многое. Например, государь размышлял о том, что его жена вполне в состоянии родить еще ребенка. И этим вопросом стоило бы озаботиться. Все-таки двое детей, из которых один – вообще дочка, это несерьезно для правящей ветви.

– И что ты хочешь мне сказать по этому поводу, Витя? – спросил император, позволяя говорить боярину дальше.

– На группу Лютого было совершено нападение бойцами без знаков отличия. Возможно, планировалась попытка захвата заложников – у нападающих было два БТР с частичной защитой от магии, – доложил Нарышкин.

– Ну это же прекрасно! – нехорошо прищурился Дмитрий Алексеевич. – Даже если их собирали на помойке, номера все равно можно пробить. БТР с обвесом от магов на дороге не валяются.

– Так-то да… – протянул боярин Нарышкин, кинув боязливый взгляд на Романова. – Только их немного расплавило.

– Витя, я понимаю, что они не целые, но хоть на чем-то номер должен был остаться, – раздраженно проговорил император, но, посмотрев на Виктора Сергеевича, удивленно переспросил: – Или не остался?

– М-м-м…

– Да как так-то, вашу мать?! – рявкнул Дмитрий Алексеевич, ударив кулаком по подлокотнику.

– Ну… – протянул Нарышкин. – В основном здесь заслуга Мирного.

– Мирного? – обалдел Романов. – Мирного?! А он что там делал?!

– Его высочество, – развел руками боярин. – Судя по краткому рапорту от Лютого, парень открыл стихию Огня прямо на поле боя. Собственно, только это их и спасло – отряд серьезно потрепало. Шансов отбиться у них практически не было.

Император помассировал пальцами глаза и пробормотал:

– Высечь бы, да награждать придется.

Москва, Главный военный клинический госпиталь имени Бурденко

Мария Нарышкина

Когда Марии позвонил отец и сказал, что ее жених в госпитале, какое-то время девушка, кажется, не слышала ничего.

Максим ранен. Ранен, потому что она запихнула его в состав бойцов контртеррористической операции. Она сама, своими руками…

– Мария! – рявкнула трубка голосом ее злющего отца.

– Да? – пролепетала боярышня.

– Соберись, живо! – потребовал Виктор Сергеевич. – Схватила конфеты, апельсины, наличку, чтобы рассовать персоналу в карманы, и поскакала в госпиталь! Ты меня поняла?

Нарышкина кивнула, а потом поняла, что отец ее не видит.

– Да. Да, отец, я поняла.

– Через полчаса проверю, – проворчал боярин Нарышкин и отключился.

Хоть девушка и пребывала в шоке, но выполнять простые поручения была в состоянии. Жизнь вообще становится проще и понятнее, если разбить ее на множество маленьких банальных действий. Купить угощение? Это легко. Снять наличку? Это еще легче.

Всю дорогу до госпиталя Мария старалась не думать ни о чем, кроме как о гостинцах и словах, которые нужно будет сказать персоналу, раздавая наличные. Но вот боярышня оказалась внутри.

Белые коридоры, в которых суетится персонал, безликие двери с номерами, и ощущение какого-то сковывающего ужаса. Чем ближе Мария подходила к палате Меншикова, тем тяжелее давался ей каждый шаг.

Мысленно девушка была готова к худшему. Что парень горел, что его поломало, перемололо, он ослеп, оглох или вовсе теперь сядет в инвалидное кресло. И с каждым новым нафантазированным ужасом Мария приходила к мрачной решимости: что бы там ни случилось, она не разорвет с ним помолвку. И отцу не даст. И вообще…

Что там «вообще», Мария додумать не успела, потому что цель ее визита располагалась за очередным поворотом. Дверь в палату Меншикова оказалась распахнута. Дверь в палату напротив – тоже. И между этими двумя дверьми стояла княжна Демидова с самым злющим видом.

– Нет, ты только посмотри на них! – без приветствия возмущенно воскликнула подруга.

– В6!

– Мимо! Ж3!

– Мимо! Д4!

– Ранен!

– Ага!!!

– Они что, играют в морской бой? – обалдело произнесла Нарышкина.

– Врач запретил пользоваться техникой. Мальчикам надо отдыхать. А мальчики…

И вот с этим угрожающим «мальчики» княжна Демидова, раздраженно перекинув косу на спину, решительно зашагала в правую палату, к Алексею Ермакову. Марии же осталось зайти в левую, к своему жениху, чтобы замереть в дверном проеме.

– Д5!.. Ой, Мария… – растерянно произнес Меншиков, развалившийся полулежа на кровати, голый по пояс, с какой-то конструкцией на ноге.

Парень потянул одеяло, чтобы прикрыть раненую ногу.

– Прости, я в неподобающем виде, – проговорил Меншиков абсолютно ровным тоном.

Нарышкина медленно подошла к кровати, поставила корзинку с фруктами и сладким на тумбочку, а потом…

Потом…

Потом…

Потом самым позорным образом шмыгнула носом.

– Мария, – совсем растерялся Меншиков. – Ты чего?

– Я чего?! – вдруг взвилась девушка, поставив парня в полный логический тупик. – Я чего?! Да я поседела, пока сюда ехала, вот чего!

Она что-то там еще говорила про безответственных юношей, отправившихся за приключениями и словивших пулю, и не сразу заметила, что Меншиков смотрит на нее и едва заметно улыбается.

– Максим! Я серьезно! – всплеснула руками Нарышкина.

А Меншиков вместо ответа схватил ее за ладонь, потянул на себя и, когда девушка, потеряв от неожиданности равновесие, рухнула на его кровать, впился в свою рыжую ведьму самым горячим поцелуем.

– И тут целуются, – проворчал кто-то на фоне, после чего вежливо прикрыл дверь в палату.

Императорский Московский Университет

Александр Мирный

Помнится, прилетели мы после одного теплого местечка на гражданку, выходим из аэропорта, видим газон и все дружно падаем. Потому что привыкли, что зелень заминирована.

Позднее это осталось в какой-то бесконечной дали, но почему-то по возвращении на гражданку у меня всегда в голове всплывал тот смешной в принципе случай. Со временем любая война стала смазываться, и аэропорт или перрон перестали казаться тягучей трясиной, через которую нужно прорваться, чтобы вернуться в мирную жизнь. Стакан водки больше не вызывал желания искать духов, и реальность не размазывалась вместе с лицами родных.