Письма к жене: Невидимая сторона гения

«Слово» еще беспощаднее. «Всего удивительнее в речи Д. то, что, сбив с толку свою аудиторию этою всечеловечностью и всемирностью русского человека, стяжав за этот непонятный в первую минуту магический фокус горячие аплодисменты, он (Д.), в сущности, грубо и резко осмеял этою русского всечеловека. Мы полагаем, что Д. не станет отрицать того, что он вызвал фурор главным образом тем, что аудитории его чрезвычайно приятно показалось носить в груди идеал всемирности, как свою специальную и особую сущность. По нашему мнению, и тут мало похвального со стороны публики и со стороны Д., присвоить себе исключительно такое крупное свойство, которое присуще всем европейским народам, и несправедливо, и чересчур эгоистично, так же эгоистично, как, например, отрицание во время крепостного права человеческих свойств у крестьян. Крепостники пресерьезно лишали своих крестьян многих свойств человека вообще или же умаляли эти свойства до последнего предела. И Д., как казалось с первого раза, учит русское общество думать о других народах, как думали наши помещики о своих крестьянах. На самом же деле оказывается, что Д. смеялся над всемирными стремлениями русского человека».

Даже консервативный – как сам себя называет в предисловии к отдельному изданию статьи «О всемирной любви» (П. 1881 г.) – К. Н. Леонтьев, откликнувшийся на речь Достоевского большой статьей, напечатанной в «Варшавском Дневнике» за июль и август, также не согласился с Д. «По моему мнению, речь Достоевского, – писал Леонтьев, – речь пламенная, вдохновенная, красная, так сказать, но в основании своем совершенно ложная, ибо нельзя же смешивать так опрометчиво и грубо, как сделал Достоевский, объективную любовь поэта, любовь изящного вкуса, требующего пестроты, разнообразия, антитезы и даже трагической борьбы, с любовью моральной, с чувством милосердия и со стремлением к поголовной, однообразной кротости»[9].

Наиболее существенной критике положения Речи Д. подверг известный профессор Петербургского университета – государствовед и публицист, постоянный сотрудник «Голоса» Ал. Дм. Градовский (1841–1889) в статье «Мечта и Действительность», напечат. в фельетоне «Голоса» за 25 июня 1880 г. № 171 (перепеч. в «Собр. соч.», т. 6-й, П. 1901, стр. 375–383). В серьезной и увлекательной статье он разбивает все положения Ф. М., развивая в противовес взглядам Д. свое целостное понимание типа «скитальца», создавшегося в атмосфере общественных отношений.

«Нам представляется, – писал Градовский, – прежде всего недоказанным, что "скитальцы" отрешались от самого существа русского народа, что они переставали быть русскими людьми. До настоящего времени нисколько не определены пределы их отрицания, не указан его объект, так сказать, а пока не определено это, мы не вправе произнести о них окончательное суждение.

Тем менее вправе мы определять их как "гордых" людей, и видеть источник их отчуждения в этом сатанинском грехе.

Достоевский выразил "святая святых" своих убеждений, то, что составляет одновременно и силу, и слабость автора "Братьев Карамазовых". В этих словах заключен великий религиозный идеал, мощная проповедь личной нравственности, но нет и намека на идеалы общественные»[10].

Суждения Градовского были резки и неотразимы, и понятно, почему именно статья Градовского производит такое сильное впечатление на Ф. М., что он пишет «ответ Градовскому», – о чем и сообщает Пуцыковичу 18 июля из Старой Руссы: «20 мая отправился в Москву на праздник Пушкина, – и вдруг последовала кончина императрицы. Затем праздник все откладывали, и так дошло до 6-го июня, а в Москве мне не давали даже выспаться, – так я беспрерывно был занят и окружен новыми лицами. Затем последовали праздники, и затем, буквально измученный, воротился в Старую Руссу. Здесь тотчас же засел за Карамазовых, написал три листа, отослал и затем тотчас же, не отдохнув, написал один № "Дневника Писателя" (в который войдет моя речь), чтоб издать его отдельно, как единственный № в этом году. В нем и ответы критикам, преимущественно Градовскому. Дело уже идет не о самолюбии, а об идее. Новый неожиданный момент, проявившийся в нашем обществе на празднике Пушкина (и после моей речи), они бросились записывать и затирать, испугавшись нового настроения в обществе, в высшей степени ретроградного, по их понятиям. Надо было восстановить дело, и я написал статью, до того ожесточенную, до того разрывающую с ними все связи, что они теперь меня проклянут на семи соборах». «Таким образом, – заключает Достоевский, – в месяц по возвращении из Москвы я написал всего буквально шесть листов печати. Теперь разломан и почти болен» («Московский Сборник», под ред. Сергея Шарапова, М., 1887 г., стр. 14–15).

Накануне, 17 июля, Достоевский писал Елене Андреевне Штакеншнейдер следующие любопытные строки: «11-го июня я возвратился из Москвы в Руссу, ужасно усталый, но тотчас же сел за Карамазовых и залпом написал три листа. Затем, отправив, принялся перечитывать все написанное обо мне и моей московской речи в газетах (чего до сих пор не читал, занятый работой) и решил отвечать Градовскому, т.-е. не столько Градовскому, сколько написать весь наш profession de foi на всю Россию: ибо знаменательный и прекрасный, совсем новый момент в жизни нашего общества, проявившийся на празднике Пушкина, был злонамеренно затерт и искажен. В прессе нашей, особенно петербургской, буквально испугались чего-то, совсем нового, ни на что прежнее не похожего, объявившегося на Москве; значит, не хочет общество одного подхихикивания над Россией и одного оплевания ее, как доселе: значит, настойчиво захотело иного. Надо это затереть, уничтожить, осмеять, исказить и всех разуверить: "ничего, де, такого нового не было, а было лишь благодушие после московских обедов. Слишком-де, уже много кушали"…» «Я еще в Москве решил, напечатав мою речь в "Московских Ведомостях", сейчас же издать в Петербурге один № "Дневник Писателя" – единственный номер на этот год, и в нем напечатать мою речь и некоторое к ней предисловие, пришедшее мне в голову буквально в ту минуту на эстраде, сейчас после моей речи, когда, вместе с Аксаковым и всеми, Тургенев и Анненков тоже бросились лобызать меня и, пожимая мне руки, настойчиво говорили мне, что я написал вещь гениальную. Увы! так ли они теперь думают о ней. И вот мысль о том, как они подумывают о ней сейчас, как опомнились от восторга, и составляет тему моего предисловия. Это предисловие и речь я отправил в Петербург, в типографию, и уже и корректуру получил, как вдруг я решил написать и еще новую главу в "Дневнике", profession de foi с обращением к Градовскому: вышло два печатных листа, написал – всю душу положил и сегодня, всего только сегодня, отослал ее в Москву в типографию» («Русский Архив» 1891 г., кн. 3, 307–308).

Но Достоевский заранее предугадал перемену отношения в будущем к его речи общества и прессы, и С. А. Толстой, в письме 13 июня, это предчувствие и высказал прямо в словах: «Вчера лишь воротился из Москвы в Старую Руссу…» «О происшествиях со мною в Москве вы, конечно, узнали из газет!..» «Не беспокойтесь, скоро услышу: "смех толпы холодной". Мне это не простят в разных литературных закоулках и направлениях…» «Речь моя скоро выйдет (кажется уже вышла вчера, 12-го в "Московских Ведомостях") и уже начнут же ее критиковать – особенно в Петербурге!» («Вестник Европы» 1908 г., 215–216).

Еще более горькое признание по поводу критической оценки его речи современниками вырвалось у Ф. М. в письме к О. Ф. Миллеру от 26 августа 1880 г.: «За мое слово в Москве, видите, как мне досталось от нашей прессы почти сплошь: точно я совершил воровство – мошенничество или подлог в каком-нибудь банке. Даже Юханцев[11] не был облит такими помоями, как я». (Биография, письма и заметки из записной книжки Ф. М. Достоевского, стр. 343, СПБ. 1883 г.)

Пушкинская Речь Достоевского – знаменательная дата его трудов и дней. Речь была последним словом писателя, на ней оборвалась его деятельность. Напечатанная в единственном номере «Дневника Писателя» за 1880 г., вышедшем в свет в день погребения Достоевского, Речь о Пушкине была прекрасной страницей выражения умершим своего преклонения и восторженного почитания гения Пушкина. С другой стороны, Речь для Достоевского была проявлением и его общественного credo; в ней Ф. М. через голову Пушкина сосчитался со своими идейными противниками. Письма Ф. М. к Анне Григорьевне еще раз убеждают нас, как серьезно смотрел Ф. М. на свое выступление и какое значение он придавал своей Речи на Пушкинском празднике.

Письма печатаются по новой орфографии, но с соблюдением пунктуации подлинника и особенностей написания слов (адресс, воксал и др.).

Н. Бельчиков[12]

От редакции

1. Все места, которые в оригинале были подчеркнуты автором, напечатаны в разбивку.

2. Все пояснении редакции, имеющиеся в тексте, напечатаны курсивом в круглых скобках.

3. Все слова, фразы и целые предложения, которые автором в оригинале были зачеркнуты, по возможности восстановлены в печатном тексте и заключены в квадратные скобки.

4. Все вводимые редакцией даты ставятся в квадратные скобки.

Письма

Ф. М. Достоевского

А. Г. Достоевской

1866–1880 гг.

Перечень писем

1866 г

1

Милая моя Аня, прелестная моя именинница, – не рассердись на меня, ради бога, за мою слишком глупую осторожность. Я сегодня решился у тебя не быть; чувствую себя еще не совсем здоровым. Пустяки совершенные, но все-таки некоторая слабость и несовсем чистый язык. Видишь ангел мой: Необходимо до последней крайности быть у Базунова[13]. Но Базунов от меня в версте, а к тебе в четверо дальше. Не лучше ли хоть немножко поосторожничать, но уж наверно выздороветь завтра, чем прохворать еще неделю? И к Базунову бы совсем не следовало. Вчера сидел над переделкой 5-й главы[14] до второго часа ночи; (а после обеда ничего не заснул; не дали, беспокоили). Это меня доканало. Заснул я уже в четвертом часу ночи. Сегодня как-то вял, да и лицо у меня совсем не именинное[15][16], так что я уж лучше посижу дома. Обедать буду опять один суп дома, как вчера. – Не сердись моя прелесть, что пишу тебе о таких глупостях: я сам слишком глуп сегодня. А ты ради бога не беспокойся. Мне главное-бы сегодня заснуть. Чувствую что сон подкрепит меня, а ты завтра зайди ко мне поутру как обещалась. До свидания милый друг, обнимаю и поздравляю тебя.

Тебя бесконечно любящий и в тебя бесконечно верующий

Твой весь

Ф. Достоевский.

Ты мое будущее все – и надежда и вера и счастие и блаженство – все.

9 декабря/66 [Петербург].

2

Москва 29 декабря/66.

Не сердись на меня, мой бесценный и бесконечный друг Аня, что я пишу тебе на этот раз только несколько строк единственно с целью поздороваться с тобой, поцаловать тебя и уведомить тебя только о том как я доехал и приехал, не более, потому что еще никуда и носу непоказывал в Москве. Ехал я благополучно. Спальные вагоны сквернейшая нелепость: сыро до безобразия, холодно, угарно. Весь день и всю ночь до рассвета прострадал зубною болью (но весьма сильною); сидел неподвижно или лежал и беспрерывно вызывал воспоминания последних 1½ месяцев[17]; к утру заснул, крепко; проснулся с затихшей болью. В Москву въехал в 12 часов; в половину первого был уже у наших[18][19]. Все очень удивились и обрадовались. Елена Павловна[20] была у них. Очень похудела и даже подурнела. Очень грустна; встретила меня довольно слегка. После обеда началась зубная боль опять. Я с Соней[21][22] остались на полчаса одни. Сказал Соне все. Она ужасно рада. Она вполне одобряет; не находит и отрицает препятствия á la Юнге[23]. Разумеется все было рассказано без больших подробностей. Много еще нам с ней придется переговорить. Она качает головой и несколько сомневается в успехе у Каткова[24]. Грустит собственно о том, что такое дело висит на такой ниточке. Спросил ее: что Елена Павловна в мое отсутствие вспоминала обо мне[25]? Она отвечала: о какже, беспрерывно! Но не думаю, чтоб это могло назваться собственно любовью. Вечером я узнал от сестры и от самой Елены Павловны, что она все время была очень несчастна. Ее муж ужасен; ему лучше. Он не отпускает ее ни на шаг от себя. Сердится й мучает ее день и ночь, ревнует. Из всех рассказов я вывел заключение: что ей некогда было думать о любви. (Это вполне верно). Я ужасно рад и это дело можно считать поконченным. А о моем браке с тобою я объявлю родным при первых надеждах на успех у Каткова. Весь первый день, т.-е. вчера, у меня болели зубы, за ночь вспухла щека и потому сегодня не болят. Сегодня поеду к Любимову[26][27], но во всяком случае думаю, что у Каткова не буду. И вообще не знаю еще плана действий. Увижу по обстоятельствам. Постараюсь поспешить изо всех сил, чтоб поскорей воротиться к тебе. Лишнего не останусь. Я часто бываю очень грустен, какая-то беспредметная даже грусть, – точно я совершил перед кем нибудь преступление. Тебя представляю себе и тебя воображаю себе поминутно. Нет, Аня, сильно я тебя люблю, тебя любит и Соня: Ужасно-бы желала тебя видеть. Волнуется и интересуется.

А теперь обнимаю тебя крепко и цалую – до близкого письма и свидания. Напишу тебе еще подробнее и получше дня через 2 или три – как только что-нибудь сделаю. Теперь спешу изо всех сил: чувствую, что везде опоздаю (вот беда-то будет!) Что делать – праздник у всех, и время у всех ненормально.

Как-то ты проводила вчерашний день? Думал тебя во сне увидеть – не видал. Загадал о тебе на книге, т.-е. развернуть книгу и прочесть первую строку на правой странице; вышло очень знаменательно и кстати. Прощай милочка, до близкого свидания. Цалую тысячу раз твою ручонку и губки (о которых вспоминаю очень). Грустно, хлопотливо, разбиты как-то все впечатления. Масенька мила и ребенок[28]. Приехал и Федя[29]. Все прочие дети ужасно милы и рады, Юля не удостоила выходить[30]. Но вечером прислала ко мне из других комнат спросить: может-ли она загадать на меня. К ней сошлись подруги и гадают в зеркало. Я отвечал что прошу. Мне вышла брюнетка, одетая в белое платье. Я послал им сказать, что все вздор, не угадали.

Не увидишь-ли, милая, Пашу[31][32]. Передай ему от меня поклон и скажи что Сашенька[33] и Хмыров[34][35] очень про него расспрашивали и страшно жалеют, что он не приехал и не приедет; они его очень ждали, даже гадали приедет-ли он или нет.

Цалую тебя бессчетно. Поздравляю с Новым годом и с новым счастьем. Помолись об нашем деле, ангел мой. Вот как пришлось до дела я и боюсь. Но однако буду работать изо всех сил. Через два или три дня напишу тебе. Надежды впрочем не потерял.

Твой весь, твой верный вернейший и неизменный. А в тебя верю и уповаю как во все мое будущее. Знаешь вдали от счастья больше ценишь его. Мне теперь несравненно сильнее желается тебя обнять, чем когда-нибудь. Мой поклон нижайший Мамаше[36]. Передай мое почтение и братцу[37].

Твой беспредельно любящий

Ф. Достоевский.

На 3-й странице приписка:

Р. S. Сонечка уговаривает и велит мне заехать самому в Почтамт, потому что если туда подать письмо, то может и сегодня пойдет.

1867 г

3

Москва 2 Января/67.

Вчера получил твое дорогое послание, бесценный и вечный друг Аня, и был ужасно рад. Наверно и ты получить успела мое письмо в тот (или на другой день), как послала мне свое. Теперь спешу тебя, главное, уведомить о делах. Дело свое я решил, (т.-е. приступил к нему) скорее чем думал, и теперь оно, в главном почти решено. Я было думал начать действовать через Любимова (редактора Русского Вестника), поехал к нему на другой день по приезде и – к счастью не застал его дома. Тогда я отправился в Редакц. Русского Вестника и опять-таки к счастью, зашел к Каткову (к которому не думал сначала заходить сейчас, рассчитывая пустить вперед Любимова). Катков был ужасно занят; я просидел у него 10 минут. Он принял меня превосходно. Наконец я встал, после 10 минут, и видя что он ужасно занят сказал ему, что имею до него дело, но так как он занят, то и прошу назначить мне время: когда приехать к нему, чтоб изложить дело. Он вдруг стал настоятельно просить, чтоб я изложил дело сей же час. Я взял да и объяснил все в три минуты, начал с того, что женюсь. Он меня поздравил искренно и дружески. «В таком случае, сказал я, я прямо вам говорю, что все мое счастье зависит от вас». «Если вам нужно мое сотрудничество (он сказал: "Еще бы, помилуйте!") то выдайте мне 2.000 вперед, так и так – и я изложил все. Литераторы и всегда берут вперед, заключил я, но так как эта сумма очень сильна и таких вперед не выдают, то все зависит от вашей доброй воли». Он мне ответил: «Я посоветуюсь с Леонтьевым[38][39]. Все дело в том: есть ли у нас такие деньги свободными, пожалуйте ко мне дня через два, а я употреблю все мое старание». Через 2 дня он сказал мне решенье окончательное: 1.000 рублей сейчас можно, а другую тысячу отсрочить просит на два месяца. Я так и принял и поблагодарил.

Теперь бесценная Аня дело в таком виде: Наша судьба решилась, деньги есть и мы обвенчаемся как можно скорее, но вместе с тем предстоит и страшное затруднение, что вторая тысяча отсрочивается на такой долгий срок, а ведь нам нужно две тысячи до последней копейки сейчас (помнишь мы расчитывали [но все ж]. Как это разрешить – еще не знаю, но все таки, как-бы там ни было, а свадьба наша может устроиться. И слава богу, слава богу! Обнимаю тебя и цалую, раз 100 зараз.

Теперь! Я думаю, что на днях, завтра или после завтра, получу либо деньги, либо переводы (праздники ужасно мешают) и – тотчас в Петербург, к тебе. Мне страшно грустно без тебя, хоть меня здесь все очень любят. Могу сказать, что 6-го или 7-го буду в Петербурге. Не говорю совершенно наверно, потому выдача денег зависит от них, но 90 вероятностей на 100, что 6-го или 7-го буду тебя обнимать и цаловать тебя, твои ручки и ножки (которые ты не позволяешь цаловать). И тогда наступит третий период нашей жизни.

Теперь несколько слов о здешней жизни. Ах, Аня, как ненавистны мне всегда были письма! Ну что в письме расскажешь об иных делах? и потому напишу только сухие и голые факты: Во-первых, я уже тебе писал, что Соне все в тот-же день открыл, и как она была рада. Не беспокойся, не забыл передать ей твой поклон, и она тебя уже очень, очень любит. По моим рассказам, она тебя уже отчасти знает и ей многое (из рассказов) понравилось. Сестре сказал на другой день, после первого ответа Каткова. Была очень рада. Александру Павловичу[40] сказал на третий день. Он меня поздравил и сделал одно замечание, весьма оригинальное, которое я тебе передам после. Затем наступило время довольно радостное. Новый год встречали весело всей семьею. Были и Елена Павловна и Марья Сергеевна[41][42], (удивительная шутиха). Ровно в 12 часов Александр Павлович встал, поднял бокал шампанского и провозгласил здоровье Фед. Мих-ча и Анны Григорьевны. Машенька и Юлинька, которые ничего не знали, были очень удивлены. Одним словом все рады и поздравляют.

До сих пор мало кого видел, кроме Яновского[43][44] (моего одного приятеля) и Аксакова[45], который ужасно занят. Яновскому Майков[46][47], бывши в Москве, сказал про нас, что он «видел тебя и судя по тебе, ожидает полного счастья Фед. Мих-чу». Мне очень приятно было, что Майков так отозвался. Яновский много про тебя расспрашивал и тоже очень рад и поздравляет.

С Аксаковым говорил о сотрудничестве. —

Вообрази, до сих пор еще не успел просмотреть двух последних глав[48]. Здесь вышла ноябрская книга[49]. – Вчера в Новый год, Елена Павловна позвала всех к себе на вечер. Стали играть в стуколку. Вдруг Александру Павловичу подают письмо (присланное в квартиру Елены Павловны с нарочным из Межевого института) а он передает его мне. Кое-кто стали спрашивать: от кого? Я сказал: от Милюкова[50][51], встал и ушел читать. Письмо было от тебя; оно очень меня обрадовало и даже взволновало. Воротился я к столу в радости и сказал, что известия от Милюкова неприятные. Через четверть часа почувствовал как-бы начало припадка. Пошел в сени, намочил голову и приложил к голове мокрое полотенце. Все несколько взволновались. Я дал поутихнуть и вызвал Соню, которой и показал твой поклон. Затем, когда приехали домой прочел все твое письмо вслух Соне и Маше. Не сердись моя радость, они видели и свидетельницы как я тебя люблю – как я бесконечно тебя люблю и тем счастлив!

Елена Павловна приняла все весьма сносно, и сказала мне только: «Я очень рада, что летом не поддалась и не сказала вам ничего решительного, иначе я бы погибла». Я очень рад, что она все так принимает и с этой стороны уже совершенно теперь спокоен.

Завтра-же начну хлопотать о скорейшем и немедленном [устройстве] получении денег. Хочу тебя видеть каждый день, каждый час все больше и больше. Скажи спасибо от меня Паше за то, что он тотчас-же у тебя был. Обнимаю и цалую тебя бессчетно и когда пишу это, то бесконечно мучаюсь, что это только на письме покамест. О как бы я тебя теперь обнял! Прощай дорогой друг, Аня, будь весела и люби меня. Будь счастлива; жди меня; все тебе кланяются.

Думаю, что больше не напишу тебе, – разве что случится особенное. Мамаше твоей передай поклон.

Еще тебя цалую, (не нацалуюсь) твой счастливый

Ф. Достоевский.

На 4-й странице приписка:

С этакой-то женой, да быть несчастливым – да разве это возможно! Люби меня, Аня; бесконечно буду любить.

4

Hombourg

Пятница 17 Мая [1867][52]

11½ часов утра.

Здраствуй милый мой ангел.

Обнимаю тебя и цалую крепко-крепко. Всю дорогу думал о тебе. Я только что приехал[53]. Теперь половина двенадцатого. Немного устал и сажусь писать. Мне подали чаю и воды умываться. В промежутке напишу тебе несколько строк. В Лейпциге мне пришлось дожидаться с ½ 6-го до 11 ночи, но уж такой Schnell-Zug. Сидел в воксале, закусил и выпил кофею. Все ходил по зале, огромной и залитой волнами дыма, пропитанного дымом. Разболелась голова и расстроились нервы. Все думал о тебе и воображал: Зачем я мою Аню покинул. Всю тебя вспомнил, до последней складочки твоей души и твоего сердца, за все это время, с Октября месяца начиная и понял что такого цельного, ясного, тихого, кроткого, прекрасного, невинного и в меня верующего ангела как ты, – я и не стою. Как мог я бросить тебя?.. Зачем я еду?.. Куда я еду?.. Мне бог тебя вручил, чтоб ничего из зачатков и богатств твоей души и твоего сердца не пропало, а напротив, чтоб богато и роскошно взросло и расцвело; дал мне тебя, чтоб я свои грехи огромные тобою искупил, представив тебя богу, развитой, направленной, сохраненной, спасенной от всего что низко и дух мертвит; а я (хоть эта мысль беспрерывно и прежде мне в тихомолку про себя приходила, особенно когда я молился) – а я, такими бесхарактерными, сбитыми с толку вещами, как эта глупая теперешняя поездка моя сюда, – самое тебя могу сбить с толку. Ужас как грустно стало мне вчера. Так-бы кажется и обнял тебя, кабы ты со мной была, а назад не воротился, хоть и мелькала мысль. Как вспомню о всех этих Врангелях, Латкиных, Рейслерах[54][55] и о многом прочем, еще их поважнее так и собьюсь совсем и спутаюсь. Глупость, глупость я делаю, а главное скверность и слабость, но тут есть крошечный шанс и… но чорт с этим, перестану!

Наконец сели и поехали. Вагон полный. Немцы преучтивые, хотя ужасно зверские снаружи. Представь себе: Ночь была до того холодна, как у нас в Октябре, в ненастье. Стекла отпотели, – а я-то в своем легоньком пальто и в летних панталонах. Продрог ужасно; удалось часа три заснуть – от холоду проснулся. В три часа закоченелый выпил в подвернувшемся воксале чашку кофею и обогрелся минут десять. Затем опять в вагон. К утру сделалось теплее гораздо. Места здесь есть прекрасные, но все сумрачно, облачно, сыро и холодно, холоднее чем в Дрездене. Ждут, что разгуляется. В Франкфурте и двух минут не был, боясь упустить отправляющийся вагон сюда – и вот я здесь, в Hotel Victoria. Комната пять франков в день и – видимо разбойники. Но пробуду дня два и уж самое большее – три. Иначе невозможно – даже если б успел.

А зачем ты заплакала, Аня, милочка, меня провожая? Пиши мне голубчик сюда. Пиши обо всех мелочах, но не очень большие письма (не утомляй себя) и не подписывайся всеми буквами, (на случай если я уеду и письма останутся).

Аня, ясный свет мой, солнце мое, люблю тебя! Вот в разлуке-то все почувствуешь и перечувствуешь и сам узнаешь как сильно любишь. Нет уж мы с тобой начинаем сростаться.

Успокой же меня, авось завтра найду твое письмо, ты мое тоже может завтра получишь.

Не получив [следующего] второго от меня письма не пиши!