Северный ветер для южной розы

Разговор завершился этим обещанием, произнесённым Элеанор с достоинством, которое не дрогнуло ни на миг. Она поднялась из кресла, склонила голову в прощальном поклоне и вышла в коридор. Леди Софи ждала её у массивной двери малой приёмной, небрежно прислонившись плечом к мраморной колонне. Ветер из приоткрытого окна растрепал её волосы, и несколько прядей падали на лицо, подсвеченное мерцающим светом факелов. Она вскинула брови в немом вопросе, глаза её искрились любопытством, но Элеанор лишь покачала головой – медленно, с усталой решимостью, не сбавляя шага.

– Не сейчас, Софи, – прошептала принцесса. – Потом.

Софи не отстала и шагнула следом за ней.

– Подожди же, Элла. Что он сказал такого?

Элеанор не ответила. Она лишь ускорила шаг, платье её тихо шелестело по полу, а взгляд устремился вперёд – к своим покоям, где за тяжёлыми резными дверями ждали долгожданная тишина и возможность наконец-то остаться наедине с мыслями, которые кружились в голове тяжёлым, неумолимым вихрем.

Ночь опустилась на дворец мягким покрывалом, усыпанным мириадами звёзд, мерцавших над тёмными куполами и башнями Серебряного Города. Летний воздух, пропитанный тонким ароматом ночных фиалок и свежестью фонтанов, проникал в открытые окна покоев Элеанор, колыхая лёгкие занавеси из белого муслина, сотканного в мастерских Розовой Долины. Где-то в саду пел соловей, и его голос вплетался в тишину ночи, создавая ту самую романтическую атмосферу, о которой писали поэты Академии.

Она сидела у изящного туалетного столика из розового дерева – подарок матери на совершеннолетие, – медленно расчёсывая свои золотистые локоны щёткой с серебряной ручкой. Зеркало отражало её задумчивое лицо – бледное в свете одинокой свечи, голубые глаза теперь казались темнее, полные теней и вопросов. На столике, среди баночек с румянами и флакончиков с духами из Лазурного Берега, лежал листок бумаги, исписанный её собственным изящным почерком – стихи, которые она писала тайком от всех, даже от Софи. О любви, о свободе, о принце, который придёт и полюбит её не за титул, а за душу. Сейчас эти строки казались ей жестокой насмешкой.

Дверь тихо скрипнула. Королева Изабелла вошла без стука – привилегия матери, которую никто не смел оспаривать. Её платье из тёмно-синего шёлка мягко шуршало по толстому ковру. Королева сразу уловили смятение дочери – в сгорбленных плечах, в дрожащих пальцах, в взгляде, устремлённом куда-то сквозь зеркало. Она опустилась рядом на мягкую кушетку, и взяла руку Элеанор в свою – тёплую, сильную, с лёгким ароматом лаванды, которую собирали в её личных садах.

– Расскажи мне, милая, – произнесла Изабелла тихо. – Твой отец снова говорил о браке?

Элеанор вздохнула. Её пальцы невольно сжали руку матери с новой силой, и слова полились потоком после долгих часов сдержанности, накопленной за день, наполненный разговорами.

– Да, мама… Он сказал, что я должна принять это… что мы все должны пойти на уступки… ради Элизиума, ради мира на границах, ради будущего, – начала она. Голос её дрожал от эмоций, которые наконец нашли выход. – Но я не хочу становиться пешкой на огромной доске, где каждый ход диктует не сердце, а политика!

Изабелла нежно погладила её по волосам, не перебивая ни словом. Её пальцы медленно скользили по золотистым прядям, передавая тепло и поддержку.

– Продолжай, милая, – прошептала королева мягко. – Выскажи всё, что накопилось.

Элеанор подняла глаза, в которых заблестели слёзы, готовые вот-вот скатиться по щекам, но голос её стал твёрже, набирая уверенность с каждым словом.

– Я хочу настоящей любви, той, о которой поют менестрели, – любви, полной страсти и свободы, – произнесла она, и в словах этих слышалась мечта, скрытая годами.

Изабелла молча слушала, не отрывая взгляда от лица дочери. Её рука продолжала гладить волосы с неизменной нежностью, но в глазах мелькнула тень далёких, горьких и сладких воспоминаний, полных собственной истории.

– Любовь – редкий цветок, Элла, – ответила она наконец. – Она не всегда растёт там, где мы её сажаем изначально. Иногда появляется в тени долга, иногда раскрывается в тишине ночей, когда маски падают окончательно.

Она сжала руку дочери чуть сильнее, передавая через прикосновение силу и понимание.

– Твой отец любит тебя, – продолжила Изабелла твёрдо, подчёркивая каждое слово. – Его давление возникает не из жестокости, а из заботы. Он видит войны, которых ты никогда не видела своими глазами. Голод, которого ты не знала в наших стенах. Он хочет защитить тебя от всего этого… и нас всех, весь Элизиум.

Элеанор повернулась к окну, где звёзды мерцали на тёмном небосводе, отражаясь в стекле.

– А если я, никогда не смогу полюбить его? – спросила она. Её голос дрогнул от сомнений, эхом отдаваясь в тишине покоев.

Изабелла некоторое время молчала, позволяя словам повиснуть в воздухе. Затем встала, подошла ближе к окну, глядя в ночь, полную звёзд и тайн.

– Тогда ты скажешь «нет», – ответила она просто, поворачиваясь к дочери. – Я не прошу жертвовать собой, милая, – добавила королева. – Я прошу лишь не закрывать дверь, пока не узнаешь, что скрывается за ней на самом деле.

В это же самое время, в своих покоях, освещённых лишь тусклым светом одинокой лампы на массивном дубовом столе, лорд-канцлер Годфри перебирал толстые списки гостей. Он бормотал себе под нос о строгом протоколе, который предстояло соблюсти во время грядущих переговоров с северными посланниками.

– Места за столом, порядок тостов, даже цвет лент на кубках… всё должно быть идеально, – пробормотал он, вытирая вспотевший лоб кружевным платком. Глаза его бегали по строкам с лихорадочной тщательностью. – Если я хоть что-то упущу, эти северные варвары обидятся и уедут, а король меня казнит. Или хуже – отправит послом к клану Белого Медведя. А они, говорят, гостей на обед съедают!

Он представил себя в котле над костром кочевников и так сильно содрогнулся, что чернильница опрокинулась, залив свежий список фиолетовой лужей.

– Проклятье! – воскликнул Годфри, хватаясь за голову. – Теперь придётся всё переписывать!

«Почему я не стал садовником? – в отчаянии подумал он. – Сидел бы себе, подрезал розы, любовался на бабочек… А вместо этого я должен думать о том, какой стороной повернуть кубок, чтобы северяне не сочли это оскорблением. Говорят, у них вообще нет кубков – они пьют из рогов! Из рогов, надо же! Как древние варвары! Как я буду сочетать рога с нашим хрусталём?!».

В саду Элизиума, под звёздным небом, герцог Джулиан д'Анже прогуливался по мраморным дорожкам, усыпанным лепестками ночных цветов. Его изящные манеры контрастировали с мыслями, полными мечтаний о принцессе Элеанор – её золотых локонах, её уме, её улыбке, которую он ловил украдкой во время приёмов. На нём был камзол тёмно-синего бархата, расшитый серебряными нитями – наряд, в котором он собирался появиться завтра на утренней прогулке, надеясь случайно встретить принцессу. Чуть вьющиеся волосы были тщательно уложены, от него пахло духами, заказанными специально у парфюмеров Лазурного Берега – аромат роз и сандала.

– Если бы только… – прошептал он себе под нос, останавливаясь у фонтана, где тихо плескалась вода. В лунном свете мраморная скульптура – девушка с кувшином, из которого лилась вода, – казалась почти живой. – Если бы она полюбила меня, так же, как люблю её я.

Он опустился на скамью, и уставился на луну, размышляя о своём положении. «Я знаю, что я не самый богатый жених при дворе. Мои земли не приносят такого дохода, как владения старых родов. Но я молод, я красив, я образован. Я пишу стихи, которые даже в Академии хвалят. Я могу говорить с ней часами о поэзии, о музыке, о философии».

Он достал из-за пазухи сложенный лист бумаги – новые стихи, посвящённые принцессе, которые он надеялся передать ей через леди Софи. Перечитав их в лунном свете, он удовлетворённо кивнул и уже собрался спрятать обратно, как вдруг его взгляд упал на окна восточного крыла дворца. Там, на третьем этаже, горел свет. Это были покои принцессы – он знал это точно. «Она не спит, – подумал Джулиан, и сердце его забилось быстрее. – Она тоже не спит этой ночью. Может быть… может быть, она тоже думает о чём-то важном? Может быть, она тоже мечтает?»

И тут в голову ему пришла безумная мысль. Мысль, которая никогда не посетила бы его в здравом уме и при свете дня, но ночью, под луной, под пение соловья, всё казалось возможным. Он наклонился, подобрал с дорожки небольшой гладкий камешек – белый мраморный осколок, отколовшийся от какой-то старой статуи, – взвесил его на ладони и, не давая себе времени передумать, размахнулся и бросил в окно принцессы. Камешек ударился о стекло с тихим звоном, отскочил и упал в кусты.

Занавеска на окне колыхнулась. Створка приоткрылась, и в проёме показалась тонкая фигура в белом. Элеанор выглянула в сад, вглядываясь в темноту. На ней была лёгкая ночная сорочка, прикрытая накидкой, которую она набросила второпях.

– Кто здесь? – спросила она негромко, но в тишине ночи голос прозвучал отчётливо.

Джулиан шагнул в полосу лунного света, чтобы она могла его видеть. Он снял шляпу и низко поклонился, прижав руку к сердцу.

– Это я, ваше высочество, – произнёс он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Герцог Джулиан д’Анже. Простите мою дерзость, клянусь, я не хотел вас напугать.

Элеанор всмотрелась в его фигуру и узнала. Удивление на её лице сменилось любопытством, смешанным с лёгким неодобрением.

– Герцог Джулиан? – переспросила она, чуть склонив голову. – Вы в своём уме? Если стража вас заметит…

– Стража спит, ваше высочество, – улыбнулся Джулиан, чувствуя, как страх отпускает и приходит азарт. – А я… я не мог иначе. Я увидел свет в вашем окне и понял, что вы тоже не спите. И мне показалось, что сама судьба дает мне шанс.

Элеанор подняла бровь. В её глазах мелькнула насмешка, но не злая – скорее заинтересованная.

– Шанс на что, герцог? – спросила она.

– На разговор, – ответил Джулиан просто. – Всего лишь на разговор. При дворе нас всегда разделяют этикет, толпа придворных, обязанности. А здесь, сейчас… только вы, я, луна и звёзды. Позволите ли вы мне сказать то, что я ношу в сердце?

Элеанор помедлила. Она должна была захлопнуть окно, позвать стражу, сделать выговор – всё, что полагалось принцессе в такой ситуации. Но ночь была слишком красива, а её душа слишком измучена дневными разговорами об отцовском долге и северном браке. Ей вдруг отчаянно захотелось чего-то настоящего. Чего-то, что принадлежало бы только ей.

– Говорите, – разрешила она тихо. – Но предупреждаю: если это будет скучно, я уйду.

Джулиан улыбнулся – той открытой, мальчишеской улыбкой, которая так не вязалась с его изысканными манерами.

– Обещаю, скучно не будет, ваше высочество. Я принес вам свои стихи, которые писал ночами, думая о вас.

Элеанор почувствовала, как щеки её теплеют. Стихи! Ей никто никогда не писал стихов. Конечно, придворные поэты посвящали ей оды, но это была обязанность, работа. А тут – человек, который сам, по своей воле…

– Читайте, – проговорила она.

Джулиан достал листок, развернул его и начал читать. Его голос звучал негромко, но в ночной тишине каждое слово долетало до её окна отчётливо и ясно:

«Когда луна касается воды,

И соловей поёт в тени ветвей,

Я вижу образ дивной красоты,

Что светит мне из глубины ночей.

Я не прошу взаимности, поверь,

И не надеюсь на ответный взгляд,

Я просто сторож у глухих дверей,

Что стережёт небесный твой наряд.

Но если вдруг в тоске ночной одна

Ты спросишь звёзды: "Кто же любит так,

Чтоб не просить, не требовать, не ждать,

А просто быть, как этот лунный знак?" —

Я прокричу: "Смотри, я здесь, я жив,

Я твой навек, хоть ты и не моя,

Я этот стих, как лепесток, сложив,

Кладу к ногам, надежду затая"».

Джулиан закончил и замер, боясь поднять глаза. В окне было тихо. Элеанор стояла неподвижно, и лунный свет освещал её лицо, на котором застыло странное выражение – смесь удивления, радости и какой-то глубокой, давней тоски.

– Это прекрасно, герцог, – сказала она наконец, и голос её дрогнул. – Я… я тронута.

Джулиан поднял глаза, и в них светилась такая надежда, что у Элеанор защемило сердце.

– Ваше высочество… Элеанор… могу ли я надеяться? – прошептал он.

Элеанор помедлила. Что-то подсказывало ей, что сейчас она стоит на краю пропасти – и если сделает шаг, всё может измениться. Но голос матери звучал в ушах: «Не закрывай дверь, пока не узнаешь, что за ней».

– У меня тоже есть стихи, – вдруг сказала она.

Джулиан замер, боясь дышать.

– Позволите ли вы… прочесть их? – спросил он едва слышно.

Элеанор кивнула, хотя в темноте он вряд ли мог разглядеть этот жест. Она отступила от окна, взяла со столика листок, который ещё не успела сжечь, и вернулась к подоконнику. Помедлив мгновение, она начала читать – тихо, чуть смущаясь, но с той внутренней силой, которая делала её голос особенным:

«Роза, что цветет лишь для того,

Кто сам пришел, не ждал и не просил,

Кто душу взял, не взявши ничего,

И навсегда с собой объединил.

Где ты, мой рыцарь, что придет без зова,

Увидит душу сквозь парчу и шёлк,

Скажет: "Ты – та, кого искал я снова,

И никого я больше не нашёл"?

Я жду тебя, хоть это и безумно,

Я верю, что средь масок и оков

Найдется тот, кто скажет: "Ты – не шумно,

Ты – тишина. Ты – музыка без слов"».

Когда она замолкла, в саду повисла такая тишина, что было слышно, как падают лепестки с роз. Джулиан стоял не двигаясь, и на глазах его блестели слезы.

– Ваше высочество… – прошептал он наконец. – Я даже представить не мог, что вы… что внутри вас… – Он запнулся, подбирая слова, и вдруг выпалил: – Это гениально! Это лучше всего, что я когда-либо слышал!

Элеанор улыбнулась – впервые за весь этот долгий, тяжёлый день.

– А теперь уходите, – сказала она мягко.

– Я уйду, – с готовностью ответил он, но в его голосе послышалась мольба. – Но позвольте мне прийти снова завтра?

– Приходите, – тихо ответила она.

Он низко поклонился, и бесшумно растворился в темноте сада. Элеанор ещё долго стояла у окна, глядя на луну и вдыхая аромат ночных цветов. В груди у неё теплилось что-то новое, незнакомое – надежда? Предчувствие? А может быть, просто радость от того, что она не одна в своей тоске.

В далёком Вальгриме, в главном зале Вороньей Крепости, король Тормунд обсуждал предстоящую поездку принца Каэлена.

– Пусть южане увидят наконец, что такое настоящая честь Вальгрима! – громко произнёс Тормунд, ударив кулаком по подлокотнику. – Каэлен поедет не с пустыми руками, а с нашей гордостью! Я отправлю с ним лучших воинов клана Горных Орлов, чтобы они показали этим… поэтам, как держать меч!

Сир Гаррик, стоявший у трона, медленно кивнул.

– Верно, – ответил он твёрдо. – Принц покажет им силу севера. А если кто-то из этих южных выскочек попробует его оскорбить… я лично объясню им правила хорошего тона.

Он похлопал по рукояти меча, и несколько воинов одобрительно хмыкнули.

Мастер Орик сидел чуть поодаль, перебирая какие-то бумаги – редкое зрелище в Вальгриме, где письменность не жаловали.

– Надеюсь, он не поддастся их шёлкам и улыбкам, – проворчал Орик. Голос его был низким, полным недоверия. – Они умеют плести сети из слов. Я читал отчёты наших купцов – они могут обвести вокруг пальца кого угодно. Принц должен быть настороже.

Он поднял глаза на Тормунда и добавил:

– Особенно эта их принцесса. Говорят, она умна не по годам и получила лучшее образование в их Академии. Она будет пытаться манипулировать им, использовать его чувства. Каэлен к такому не готов – он привык к честным поединкам, а не к словесным играм.

– Ты сомневаешься в моём сыне, Орик? – нахмурившись, спросил Тормунд.

– Я сомневаюсь в южанах, – твёрдо ответил старый советник. – А это разные вещи. Но предупредить его я обязан.

Но для Элеанор эта ночь стала настоящим моментом откровения, когда все эмоции смешались в один вихрь: тревога от давления отца, которое нарастало с каждым разговором, романтическая надежда, теплящаяся в тайно написанных стихах, спрятанных под подушкой, и неумолимое давление короны, которое она носила, но с растущей усталостью, въедающейся в саму душу день за днём.

Глава 3: Северный ветер

На балконе королевской ложи стояла принцесса Элеанор. Она держала в руках веер, но не обмахивалась им – стояла неподвижно, глядя вниз с балкона, где уже слышался тяжёлый топот копыт и нарастающий звон металла. Рядом находилась королева Изабелла в тёмно-изумрудном платье – с каменным лицом, но с лёгкой тревогой в глазах, которую скрывала лишь привычка к самообладанию. Король Аларик, в парадном мундире с золотыми эполетами, стоял чуть позади. Леди Софи, в розовом платье с кружевным зонтиком, нервно теребила край ткани, переминаясь с ноги на ногу.

Лорд-канцлер Годфри, в своём неизменном чёрном камзоле, с пером и свитком в руках, суетился у перил, громко бормоча, чтобы перекрыть шум:

– Всё должно быть идеально, без единой ошибки! – воскликнул он, размахивая пером. – Расстояние между рядами – ровно три шага, ни дюйма меньше!

Внизу, на широкой аллее, вымощенной белым мрамором и усыпанной лепестками роз, уже показалась делегация Вальгрима, въезжающая с размеренной мощью. Они двигались не как гости, а как завоеватели, решившие не поднимать мечи, но и не скрывать своей силы, от которой воздух казался тяжелее. Впереди восседал король Тормунд – в чёрных доспехах, без единого украшения, кроме стального медведя на груди.

Его громовой голос разносился над площадью, перекрывая плеск фонтанов и гул толпы:

– Вперёд, сыны севера! – воскликнул он, поднимая кулак в стальной перчатке. – Покажем южанам, что такое настоящая честь, выкованная в снегах и крови!

За ним следовал принц Каэлен Родриг Вальгрим, наследник Стального Трона. Высокий, выше всех спутников на голову, с длинными тёмными волосами, собранными в тугой хвост на затылке. Доспехи его были практичны: чёрная кожа, усиленная стальными пластинами, без драгоценностей, и прочего. Он ехал на вороном жеребце, который громко фыркал, бил копытом по мрамору и мотал головой, чувствуя напряжение хозяина в каждом мускуле. «Слишком ярко, — думал Каэлен, щурясь от солнца. – Как они здесь не сходят с ума от этой пестроты? И эта толпа… глазеют, как на диковинных зверей. Интересно, что они видят, когда смотрят на нас? Варваров? Чудовищ?»

Рядом с принцем ехал сир Гаррик – в кольчуге, с топором за спиной, рукоять которого торчала над плечом. Он вертел головой, не скрывая детского восторга.

– Смотри, Орик, какие тут цветочки! – воскликнул он, показывая рукой на клумбы с алыми маками. – У нас такие только в теплицах растут, да и то вянут быстро!

Мастер Орик, ехавший в арьергарде, едва касался стременами мрамора. Серый плащ из грубой шерсти колыхался, а взгляд скользил по каждой золотой розе на стенах.

– Цветочки… Южные штучки, – проворчал он, качая головой. – Главное, чтобы принц не забывал, зачем мы здесь.

Рыцари Элизиума, в белых плащах с золотой вышивкой розы – символа королевского дома, – стояли неподвижно вдоль аллеи, но лица их были напряжены. Один из них, молодой лейтенант с тонкими усиками, наклонился к соседу и прошептал, не отрывая взгляда от северян:

– Они выглядят так, будто на войну пришли, а не на переговоры, – сказал он. – Посмотри на их топоры…

– А ты на их коней посмотри, – ответил второй, постарше, с шрамом на щеке. – Это же звери, а не лошади. Такой копытом ударит – и прости-прощай, белый плащ.

Первый нервно сглотнул и поправил плащ:

– Боги, зачем мы согласились на этот союз?

Второй усмехнулся невесело:

– Затем, что выбора нет. Империя на востоке не дремлет. Лучше эти медведи, чем те… змеи.

А в это время на балконе королевской ложи, где воздух дрожал от жары и ароматов, герцог Джулиан д’Анже подошёл к Элеанор с изящным поклоном. Его голос прозвучал мягко, обволакивающе, с ноткой восхищения, которое он не скрывал ни от кого.

– Ваше высочество, – произнёс он, и нежно взяв её руку, поднимая к губам и целуя пальцы с лёгким, почти трепетным прикосновением. – Вы сегодня воплощаете само лето во всей его красе и великолепии. Даже солнце, заливающее Элизиум, кажется бледнее рядом с вашим сиянием, которое ослепляет всех вокруг.

Элеанор вежливо улыбнулась. Уголки её губ поднялись ровно настолько, чтобы не обидеть, но взгляд её оставался прикованным к аллее внизу, где движение набирало силу, а сердце уже билось чаще от предчувствия.

– Благодарю вас, герцог, – ответила она тихо. – Но сегодня не время для комплиментов, когда дело касается будущего королевства.

Джулиан не отступил ни на шаг. Его пальцы задержались на её руке чуть дольше положенного, а голос стал ниже, полный заботы и скрытой решимости, которую он старался показать только ей.

– Я вижу ваше волнение, принцесса, – продолжил он, наклоняясь ближе. – Оно читается в каждом движении, в каждом взгляде. Позвольте мне стоять рядом и защищать вас. Если этот северянин осмелится сказать хоть слово не по чину, хоть намёк на неуважение, я встану между вами, клянусь честью д’Анже. Я не позволю никому омрачить ваш день.

– Джулиан, хватит, – перебила его Софи резко, подойдя с другой стороны. Её платье колыхнулось от движения, а зонтик качнулся. – Смотрите. Они уже здесь.

Делегация плавно остановилась у подножия широкой лестницы, что вела к дворцу. Король Тормунд спрыгнул с коня первым, тяжёлые сапоги гулко ударили о мрамор, отозвавшись эхом по всей площади. Каэлен последовал за ним без промедления: его движения были точны, выверены, полны сдержанной, но ощутимой силы. Он медленно поднял голову – и в этот миг их взгляды с принцессой Элеанор встретились впервые, пронзив воздух острым, почти осязаемым напряжением.

Элеанор почувствовала, как сердце её резко сжалось в груди, дыхание перехватило. Его глаза прошлись по ней с мгновенной, почти физической оценкой – без восхищения, без уважения, только презрение и скука в глубине. «Грубый варвар, – подумала она, и пальцы её сжали веер так сильно, что перья затрещали под нажимом. – Он смотрит на меня как на безделушку…»

Каэлен увидел перед собой южную принцессу с золотыми волосами, голубыми глазами и платьем, которое стоило больше месячного дохода его королевства. «Кукла, – подумал он твёрдо. – Красивая, но пустая. Ещё одна южная интриганка, уверенная, что мир крутится вокруг её улыбки».

Король Аларик со своей семьёй и приближёнными тем временем уже спускались по центральной лестнице. Аларик подошёл к Тормунду, и два короля встретились взглядами.

– Добро пожаловать в Элизиум, король Тормунд и принц Каэлен! – провозгласил он, широко разводя руками в приветственном жесте. – Мы рады видеть вас в нашем доме, под нашим солнцем, в самом сердце нашего королевства! Надеюсь, дорога была не слишком утомительна?

– Благодарю, Аларик! – отозвался Тормунд. – Дорога как дорога – двенадцать дней через перевалы, дважды отбивались от волков, один раз чуть не замёрзли насмерть в метель. Обычное дело! Мы пришли не за цветочками и песнями, а за крепким союзом, выкованным в деле. Надеюсь, юг готов к настоящему разговору, а не к пустым церемониям?

Каэлен долго молчал. Его взгляд снова скользнул по Элеанор – медленно, оценивающе. Она шагнула вперёд, высоко подняв подбородок, и в этом движении была вся её гордость, вся сталь, скрытая под бархатом. Её голос прозвучал ясно и холодно – без лишних слов, но с остротой, что резала воздух между ними насквозь.

– Принц Каэлен, – произнесла она, глядя прямо в его серые глаза без малейшего колебания. – Добро пожаловать в Элизиум. Мы искренне надеемся, что ваш практичный взгляд на жизнь, выкованный в суровых краях, не помешает вам оценить наше гостеприимство по достоинству, без предубеждений и поспешных суждений.

Каэлен слегка наклонил голову в знак уважения. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, полной сдержанной силы и северной прямоты, которая не терпела лишних слов.

– Принцесса Элеанор, – ответил он твёрдо, не отводя взгляда ни на миг. – Я здесь не за наслаждениями юга, а за долгом перед моим народом. И надеюсь, что ваш поэтический двор, полный церемоний и слов, не помешает делу, которое нас свело, и не превратит его в фарс, недостойный королей.

Густое, напряжённое молчание повисло в воздухе, полное невысказанных слов и искр, готовых вспыхнуть от малейшего дуновения. Софи ближе наклонилась к Элеанор: дыхание её участилось, и она, быстро дрожа от волнения и лёгкого страха, шепнула ей на ухо: