ЗАГОЖ Пархомов Дмитрий Александрович

Огонь – рыжий, с подпалинами, как будто его шкуру лизало пламя. Он любил прыгать в центр драки – рвал, кусал, не отступал. Загож уважал его за то, что он никогда не отводил взгляд.

Камень – серый, тяжёлый, с широкой грудью. Он не бегал быстро. Но когда стоял – его не сдвинуть. Он прикрывал тыл, когда стая отступала.

Ветер – тонкая, длинноногая, серая с белыми отметинами на лапах. Она бежала последней – заметала следы, путала запахи. Её шаги были тише дыхания.

Клык – молодой, но уже с длинными клыками, которые торчали из пасти, как ножи. Он учился у Старого Клыка – копировал каждый жест, каждый рык. Загож иногда думал: он будет следующим вожаком. Если доживёт.

Пепел – чёрный, с седыми прядями на загривке. Он был старше Лютни, но держался в тени. Его глаза были мутными – он уже плохо видел, но чуял лучше всех. Он учил Загожа доверять носу, а не глазам.

Рык – огромный, почти размером со Старого Клыка. Голос его был низким, как землетрясение. Когда он рычал – демоны иногда отступали, не начиная бой. Он редко дрался. Но когда дрался – побеждал.

Кровь – красноватая шерсть, глаза алые, как свежая кровь демонов. Она была самой молодой самкой после Лютни. Она первая принесла Загожу кусок мяса – не от Лютни, а сама. Положила у его ног. Отступила. Смотрела.

Тишина – белая, почти призрачная. Она почти не двигалась. Но когда двигалась – была везде и нигде одновременно. Она убивала молча – прыжок, укус, конец. Загож боялся её больше всех – потому что она напоминала ему мать: та тоже умела молчать так, что весь мир замолкал.

Остальные – имена, которые Загож знал на слух: Тень, Пепел, Камень, Ветер, Клык, Рык, Кровь, Тишина, Огонь, Гром, Стрела, Кровавый Зев, Брат. Двадцать. С ним – двадцать один.

Стая была простой. Нет вожака и подчинённых в человеческом смысле. Есть тот, кто идёт первым – и тот, кто прикрывает спину. Есть тот, кто чует – и тот, кто убивает. Есть тот, кто кормит – и тот, кто учится.

Лютня кормила. Стрела чуяла. Гром убивал. Кровавый Зев злилась. Брат доверял. Старый Клык смотрел.

А Загож учился быть всем сразу.

Он уже не был слабее волков. Он был сильнее.

Не потому, что руки длиннее. Не потому, что зубы острее.

А потому, что в нём жила боль, которой не было у волков. Боль – это память. Память – это ярость. Ярость – это сила.

Когда стая охотилась – Загож шёл впереди. Не потому, что его пускали. А потому, что он уже не ждал разрешения.

Он прыгал первым. Рвал глотку первым. Делил мясо первым – себе, Лютне, Старому Клыку, щенкам. Никто не спорил. Даже Старый Клык – просто смотрел одним жёлтым глазом и кивал: «Делай».

Загож рос. Плечи ширились. Руки удлинялись. Когти становились чёрными, как обсидиан. Голос – ниже, гортаннее. Рык – уже не детский. Взрослый.

Он уже мог сбить с ног демона в одиночку. Мог прыгнуть с камня на камень, не касаясь земли. Мог чуять опасность за две мили – не носом, а всем телом.

Но он не гордился. Он просто жил.

Потому что знал: если остановится – умрёт. А если умрёт – стая останется без него. А стая – это всё, что у него есть.

Однажды ночью Старый Клык подошёл ближе, чем обычно. Лёг рядом – тяжело, кости хрустнули. Посмотрел на Загожа одним жёлтым глазом.

Рыкнул – тихо, почти ласково.

«Ты уже сильнее меня».

Загож смотрел в ответ. Не ответил. Просто положил голову на лапы.

Старый Клык лизнул ему ухо – один раз, медленно.

«Не забывай: сила – не для того, чтобы ломать. Сила – для того, чтобы держать стаю».

Загож закрыл глаза. Тепло Старого Клыка пробивалось сквозь холод внутри.

Он не ответил. Но запомнил.

Потому что знал: скоро Старый Клык уйдёт. И стая останется на нём.

А он уже не боится.

Он – Загож.

И он сильнее волков.

Глава 6. Неудачная охота

Первая настоящая неудача пришла не с громом. Не с треском неба. А с тишиной. Той, что наступает перед тем, как всё идёт не так.

Стая голодала уже третьи сутки. Добыча ушла глубже – туда, где даже демоны редко совались: в узкие трещины, в лабиринты обугленных корней, в места, где воздух пах не серой, а пустотой. Лютня вернулась с пустыми челюстями. Глаза жёлтые, но уже не горят – просто светятся, как угли под пеплом. Щенки жались к ней – дрожали, но не скулили. Учились молчать.

Старый Клык поднял голову. Рыкнул – коротко, хрипло. Это был приказ: «Идём».

Стая двинулась. Двадцать теней в темноте – бесшумно, мягко, сливаясь с камнем и пеплом. Загож шёл впереди – уже не ждал разрешения. Он чуял первым. Видел первым. Рвал первым.

Трещина была узкой – едва пролезть одному. Запах шёл оттуда: мясо, кровь, страх. Живое.

Стрела нырнула первой – разведать. Вернулась через минуту – нос мокрый, глаза блестят. Короткий рык: «Там. Живое. Много».

Стая замерла. Лютня посмотрела на Загожа. Тот кивнул – коротко, по-волчьи.

Они полезли.

Внутри было тесно. Стены сочились чёрной слизью – не водой, а чем-то живым, что шевелилось под пальцами. Воздух тяжёлый, горячий, пах горелой плотью и страхом. Загож шёл первым – плечо тёрлось о камень, кровь сочилась из свежих царапин, но он не останавливался.

Впереди – свет. Не белый. Красный. Тусклый, пульсирующий, как сердце, которое бьётся в агонии.

Они вышли в пещеру.

В центре – тварь. Не демон. Не тень. Что-то среднее: тело из сшитых кусков, глаза по всему телу, рты по всему телу. Но главное – мясо. Живое. Тёплое. Много.

Тварь кормила детёнышей. Маленькие, слепые, пищали, тянули рты к её груди – к тем местам, где были рты. Она не видела стаю. Ещё нет.

Старый Клык рыкнул – тихо, предупреждающе. «Не сейчас. Ждём».

Но Гром не выдержал. Он был голоден. Он был молод. Он был силён.

Он прыгнул.

Тварь взвыла – все рты разом. Детёныши пискнули – тонко, жалобно. Гром вцепился в шею – зубы вошли глубоко, кровь хлынула чёрной рекой. Тварь махнула лапой – когти разорвали ему бок, рёбра хрустнули, мясо оторвалось лоскутом. Гром зарычал – не отпустил. Рвал. Крутил.

Стая бросилась.

Загож прыгнул вторым – в горло, туда, где билось сердце. Зубы вошли – хруст, треск, горячая кровь залила морду. Он рвал – яростно, слепо, чувствуя, как сила возвращается в мышцы.

Лютня вцепилась в лапу – держала, не давала ударить. Стрела метнулась к детёнышам – рвала их одного за другим, быстро, точно, без жалости. Кровавый Зев вгрызлась в брюхо – рвала внутренности, кровь текла по её морде, делая шерсть алой.

Тварь корчилась. Выла. Била.

И тогда она сделала то, чего никто не ждал.

Она лопнула.

Не умерла. Лопнула.

Тело разорвалось изнутри – как перезрелый плод. Чёрная слизь хлынула фонтаном – горячая, едкая, воняющая серой и смертью. Слизь залила всех – глаза, морды, шерсть. Она жгла – как кислота, как огонь, как боль, которую нельзя вытерпеть.

Гром был ближе всех. Слизь попала ему в пасть – он захлебнулся, закашлялся чёрным, упал на бок. Тело дёрнулось – раз, другой. Затихло.

Загож отпрыгнул – слизь попала на плечо, кожу прожгло до мяса, боль ослепила на миг. Он зарычал – яростно, гортанно, но уже не от голода. От ярости.

Лютня отскочила – слизь залила ей бок, шерсть задымилась, она заскулила – коротко, жалобно, впервые за всю жизнь. Стрела метнулась к выходу – но слизь попала в глаза, она ослепла, врезалась в стену, упала, скулила тонко, по-щенячьи.

Кровавый Зев успела отпрыгнуть – слизь прошла мимо. Она стояла – мокрая от крови твари, глаза горят, рычит.

Брат – маленький, с белым пятном – был за Громом. Слизь залила его целиком. Он пискнул – один раз, жалобно. И затих.

Загож бросился к нему. Схватил – лапами, зубами, всем телом. Оттащил в сторону. Лизнул морду – тёплую, мокрую, уже холодеющую. Брат не ответил. Глаза открыты – жёлтые, пустые.

Стая молчала. Только дыхание – тяжёлое, рваное, хриплое.

Тварь умерла. Но цена была слишком высокой.

Гром лежал – бок разорван, кровь текла медленно, густо. Он ещё дышал – коротко, с присвистом. Загож подошёл. Лизнул ему морду – один раз, медленно.

Гром посмотрел на него – жёлто, спокойно. Рыкнул – тихо, почти ласково.

«Ты… теперь… вожак».

И затих.

Загож стоял над телом. Не выл. Не рычал.

Просто смотрел.

Лютня подошла – хромая, бок дымится от слизи. Лизнула ему ухо – один раз, медленно.

Стрела лежала в углу – глаза закрыты, слепые. Скулила тихо, жалобно.

Кровавый Зев стояла рядом – мокрая от крови, глаза горят. Не скулила. Рычала – низко, гортанно.

Брат лежал – маленький, с белым пятном, теперь уже не белым. Мёртвый.

Стая потеряла троих. Гром. Брат. И часть Стрелы – её глаза.

Осталось семнадцать.

Загож посмотрел на них – на Лютню, на Старого Клыка, на Кровавый Зев, на остальных.

Он не сказал ничего.

Просто поднял голову. К небу. К трещине.

И завыл.

Низко. Гортанно. По-волчьи.

Стая подхватила. Семнадцать глоток. Семнадцать голосов.

Вой разнёсся по трещине – через пепел, через кровь, через смерть.

Загож был вожаком.

Не потому, что Старый Клык сказал.

А потому, что Гром умер. Брат умер. И он остался.

Он не плакал. Слёзы кончились.

Но в этом вое была вся его боль. Вся его ярость. Вся его сила.

Глава 7. Тепло в холоде

После той неудачной охоты стая не завыла. Не стала искать виноватых. Просто вернулась в логово – семнадцать теней, которые стали тоньше, легче, тише. Гром, Брат и один из молодых – Пепел – остались лежать в трещине. Никто не вернулся за телами. В Аду не хоронят. В Аду просто уходят дальше.

Логово было узким – расщелина между двумя обугленными скалами, где ветер не добирался, а холод приходил только по ночам. Пол покрыт пеплом и старыми костями – не их, чужими. Потолок низкий – приходится ложиться, а не стоять. Здесь пахло шерстью, кровью и молоком, которого уже почти не осталось.

Лютня легла первой. Бок обожжён слизью – шерсть выгорела клочьями, кожа красная, сочащаяся. Она не скулила. Просто дышала – тяжело, прерывисто, каждый вдох с хрипом. Щенки – теперь уже не щенки, подростки – жались к ней. Глаза жёлтые, но потухшие. Они не играли. Не кусались. Просто лежали – тёплыми комками, пытаясь отдать ей то тепло, которое она когда-то отдавала им.

Загож лёг последним. Не рядом с Лютней – чуть дальше, чтобы не мешать. Но близко. Достаточно близко, чтобы его дыхание касалось её спины.

Ночь пришла холодная – не просто мороз, а та пустота, которая высасывает тепло изнутри. Камни ледяные. Воздух тяжёлый. Дыхание превращалось в пар – белый, короткий, быстро исчезающий.

Щенки дрожали. Не скулили – учились молчать. Но дрожали.

Загож встал. Медленно. Подошёл к Лютне. Она подняла голову – глаза мутные, но ещё живые. Рыкнула тихо – предупреждение: «Не подходи слишком близко».

Он не послушал.

Лёг вплотную к ней – спиной к её спине. Обхватил лапами ближайших щенков – Грома и Стрелу. Прижал к себе – крепко, но осторожно. Его тепло – то немногое, что осталось после голода и ран – начало медленно распространяться.

Щенки сначала напряглись. Потом расслабились. Прижались ближе. Дрожь ушла – не сразу, постепенно, как будто кто-то медленно развязывал узел внутри.

Лютня не отодвинулась. Она просто выдохнула – длинно, тяжело. И положила голову на лапы Загожа.

Остальные волки легли вокруг. Кольцом. Тесно. Тёплыми телами к центру. Кровавый Зев свернулась у его ног – маленькая, злая, но теперь просто уставшая. Тень и Огонь легли спина к спине – их дыхание синхронизировалось. Камень и Ветер – по бокам, как стены, которые не дают холоду пробраться внутрь.

Стая лежала молча. Никто не рычал. Никто не выл.

Просто дышали.

Загож чувствовал их всех – тепло, вес, дыхание. Двадцать сердец – теперь семнадцать – бились вокруг него. Медленно. Тяжело. Но в унисон.

Он не спал. Смотрел в темноту – туда, где когда-то был Брат, где когда-то был Гром, где когда-то был Пепел. Глаза жгли – не слёзы, слёзы кончились. Просто жжение. Как будто кто-то влил в них раскалённый песок.

Лютня шевельнулась. Повернула голову. Лизнула ему морду – один раз, медленно, устало. Это не было прощением. Это было признание: «Ты теперь держишь нас. Не отпускай».

Загож лизнул в ответ – коротко, осторожно. Закрыл глаза.

Он не думал о прошлом. Не думал о матери, которая исчезла в чёрном свете. Не думал об отце, который посмотрел на него и провалился в пасть. Не думал о мире, который треснул.

Он думал только об одном:

«Если я отпущу – они замёрзнут. Если они замёрзнут – я останусь один. А один – это смерть».

Он прижал щенков сильнее. Прижался спиной к Лютне. Почувствовал, как её дыхание становится ровнее.

Стая дышала вместе. Семнадцать сердец – одно дыхание. Тепло – маленькое, слабое, но живое – держало их всех.

Загож не спал. Он просто был.

Теплом. Весом. Дыханием.

В этой тишине, пропитанной запахом шерсти, крови и молока, он впервые понял:

Боль утраты не уходит. Она становится частью стаи. Частью тепла. Частью дыхания.

И пока стая дышит – он будет держать. Даже если внутри всё разорвано. Даже если гром молчит. Даже если слёзы кончились.

Потому что тепло – это не про радость. Тепло – это про то, чтобы никто не замёрз.

Глава 8. Падение в окраины города Дит

Мир не рухнул – он истекал. Медленно, мучительно, как гигант, чья кровь сочится из тысяч трещин, окрашивая небо в чёрный траур, а землю в багровый пепел, где каждый вдох – глоток отчаяния, каждый шаг – предательство надежды, что когда-то теплилась в зелёных каньонах, шепча о жизни, полной рыка и тепла стаи. Небо треснуло окончательно – не с грохотом молнии, разрывающей тишину, как рифф, что режет душу до кости, а с влажным хрустом, как кость под пастью твари, которая жрёт не для голода, а для забавы. Из трещины хлынул не свет, а отсутствие – пустота, засасывающая всё: холмы, корни, воспоминания об отце по имени Гром, который стоял на холме, топор сверкал, рычал «За Грома!», но пал в пасть, посмотрев на сына взглядом, полным не страха, а приказа: «Живи». Этот приказ эхом отдавался в каждом шаге Загожа, который бежал впереди – плечи шире, чем у любого волка, когти чёрные, как обсидиан ночи, сердце билось тяжело, как удар топора, который уже не поднимется.

Земля уходила из-под лап – не резко, как обвал в горах, где снега хоронят всё живое под белым саваном, а медленно, упрямо, как будто кто-то тянул её вниз за корни, за жилы, за душу. Стая падала – не в пропасть, а в объятия окраин, где город Дит возвышался, как корона падшего короля: стены выше гор, башни как когти, торчащие в красное небо, пульсирующее, как рана, которая не заживает, а только сочась, зовёт новых мух, новых теней, новых демонов, что шептали из темноты: «Приходите… жрите… забудьте тепло стаи, забудьте дыхание Лютни, забудьте жёлтый глаз Старого Клыка».

Они упали в руины – семнадцать сердец, бьющихся в унисон, как барабаны забытой войны, но теперь тише, слабее, с хрипом, как дыхание умирающего. Загож приземлился первым – тело ударилось о камень, рёбра хрустнули, но он не зарычал, не заскулил, просто встал, отряхнулся, как волк после драки, где кровь смешивается с пеплом, и посмотрел вокруг глазами, жёлтыми, как уголь в ночи, но потухшими, как огонь, который горел, не сгорая, в кусте на Синае, но теперь оставил только холод и пустоту.

Окраины были лабиринтом теней и шепотов – стены города Дит возвышались далёко, как горизонт в мире, который уже не существовал, башни как когти, торчащие в красное небо, пульсирующее, как рана, которая не заживает, а только сочась, зовёт новых мух, новых теней, новых демонов. Здесь не было жизни – только её эхо: обугленные деревья, как скелеты стаи, которые когда-то бежали вместе, реки из кипящей крови, парящие паром, красным от испарений миллионов пролитых жизней, болота, где гневные души бились в пене, разрывая друг друга когтями, их лица искажённые вечной яростью, и в этой ярости Загож увидел свою: о матери, исчезнувшей в чёрном свете, об отце, провалившемся в пасть, о мире, который треснул и унёс с собой тепло стаи.

Стая собралась вокруг него – семнадцать сердец, бьющихся в унисон, как барабаны забытой войны, но теперь тише, слабее, с хрипом, как дыхание умирающего: Лютня хромала, бок сочащийся гноем, щенки жались к ней, дрожа, как листья на ветру перед бурей, Старый Клык стоял последним, кости хрустели, как сухие ветки в огне, но он смотрел на Загожа одним жёлтым глазом, и в этом взгляде было не прощание, а приказ: «Веди». Загож не ответил – просто рыкнул тихо, гортанно, и стая двинулась за ним, через руины, через пепел, через кровь, которая уже засохла на камнях, но всё равно пахла серой и смертью, и в этом запахе Загож чувствовал: это не конец, это начало, но начало чего-то холодного, пустого, где тепло стаи – единственное, что ещё держит их от того, чтобы стать частью окраин, частью Дита, частью тишины, которая шепчет: «Лежи. И не вставай».

Они осваивались медленно – не как завоеватели, которые рвут глотки и метят территорию, а как раненые, которые ищут нору, где можно зализать раны и не умереть от холода, который здесь был не просто морозом, а пустотой, высасывающей тепло изнутри, как тварь высасывала души, оставляя тела пустыми оболочками, где когда-то билось сердце, полное рыка и тепла. Логово нашли в руинах старой башни – стены чёрные, пропитанные сажей и шепотом, пол усыпан осколками, которые резали лапы, как воспоминания о потерянных, потолок низкий, давящий, как вина, которая жила в Загоже, шепча: «Ты не спас их всех», и в этом логове пахло не жизнью, а её отсутствием – пылью, камнем, далёким эхом криков, которые когда-то рвали тишину, но теперь затихли, оставив только пустоту, жгучую, как слёзы, которые он не проливал, потому что слёзы – для тех, кто ещё надеется, а надежда здесь была роскошью, которую стая не могла себе позволить, только тепло, маленькое, слабое, но живое, которое Загож держал в себе, как огонь в кусте на Синае, который горел, не сгорая, и в этом огне была вся их боль – о потерянных, о мире, который треснул, о тепле, которое теперь приходилось делить на семнадцать, а не на двадцать.

Загож грелся сам – лёг в центре, огромный, мускулистый, тело его было щитом для стаи, тепло распространялось медленно, как кровь по венам, и в этом тепле была их сила: Гром не скулил, просто смотрел жёлто, спокойно, и ждал, пока боль уйдёт; Стрела, ослепшая на один глаз от слизи, не жаловалась, просто прижималась ближе, её дыхание ровное, как ритм сердца, которое отказывается останавливаться; Кровавый Зев злилась – рычала тихо, но это была злость жизни, злость, которая жжёт внутри, как огонь, который не гаснет, и она кусала воздух, как будто хотела разорвать саму утрату. Брат – с белым пятном – лежал на груди Загожа, маленькая голова тяжёлая, дыхание тихое, и в его доверии была вся боль стаи: «Мы потеряли. Но мы ещё здесь».

Они переживали утрату не рыком, не воем, а молчанием – тем, что ложились ближе, чем раньше, тем, что делили мясо медленнее, тем, что смотрели друг на друга дольше, жёлтые глаза полные не жалости, а понимания: «Мы потеряли. Но мы ещё здесь», и в этом понимании была вся их боль – о Громе, чьи тяжёлые лапы теперь не стучат по земле, о Брате, чьё белое пятно теперь не светится в темноте, о Пепле, чьи мутные глаза больше не чуют опасность, и Загож чувствовал, как эта боль передаётся ему через тишину, жгучая, как слёзы, которые он не проливал, потому что слёзы – для тех, кто ещё надеется, а надежда здесь была роскошью, которую стая не могла себе позволить, только тепло, маленькое, слабое, но живое, которое Загож держал в себе, как огонь в кусте на Синае, который горел, не сгорая, и в этом огне была вся их боль – о потерянных, о мире, который треснул, о тепле, которое теперь приходилось делить на семнадцать, а не на двадцать, и Загож знал: если отпустить это тепло – стая замёрзнет, если стая замёрзнет – он останется один, а один – это смерть, тишина, пустота, жгучая, как слёзы, которые он не проливал, потому что слёзы – для тех, кто ещё помнит, а помнить – значит умирать каждый день заново.

».

Глава 9. Уроки из тени

Время в Аду не текло – оно сочилось, как чёрная смола из трещины в небе, медленно обволакивая каждый вдох, каждый удар сердца, пока не становилось невозможно отличить вчера от завтра, год от века, боль от привычки. Здесь века были одним долгим вздохом, а вздохи – одним бесконечным криком, который никто не слышал, потому что кричать уже было нечем. В этом киселе времени Загож учился – не у стаи, которая уже почти не рычала, а у тех, кто пришёл сюда, чтобы жрать, а не жить.

Он подглядывал. Не из страха – из ярости, которая уже не рвалась наружу воем, а жила внутри, как уголь под пеплом: тихо, но раскалённо, готовый вспыхнуть, если дунуть. Он прятался в трещинах башен, в тенях стен, в ямах, где даже демоны редко совались, потому что там уже нечего было жрать, кроме воспоминаний, которые жгли сильнее голода. Он смотрел. И учился.

Динамит он увидел первым.

В нижней части окраин – там, где стены Дита уже не стояли прямо, а кренились, как пьяные великаны, и между ними образовывались пещеры, в которых демоны-ремесленники ковали смерть – один из них, низкий, коренастый, с руками, покрытыми чёрной чешуёй, и глазами, горящими красным, как угли в печке, которую забыли потушить, работал у стола из костей. Он смешивал порошок – медленно, почти нежно, как мать смешивает молоко для щенков. Порошок был чёрным, блестящим, пах серой и смертью. Демон насыпал его в трубку из металла, вставлял фитиль, заматывал проволокой. Потом поджёг. Отступил на шаг.

Взрыв был коротким, но точным – стена башни треснула, как кость под топором, осколки полетели, как звёзды в обратную сторону, и воздух наполнился запахом пороха, горелой плоти и торжества. Демон зарычал – удовлетворённо, гортанно, как будто этот взрыв был его молитвой.

Загож смотрел. Не шевелился. Запоминал каждый жест, каждый вдох, каждый блеск в глазах.

Ночью, когда стая спала, он уходил – один, молча, в темноту. Находил банки – ржавые, брошенные, с остатками порошка. Находил фитили – обрывки, пропитанные чем-то едким. Находил проволоку – тонкую, чёрную, как волосы матери, которые он помнил только по запаху. Он смешивал – пальцами, дрожащими от холода и ярости. Сначала ничего не получалось – порошок рассыпался, фитиль гас, взрыв был слабым, как кашель умирающего. Но он не останавливался. Годами. Десятилетиями. Веками. В Аду время – кисель, и один век здесь – один вдох там, наверху.

Он научился. Сначала – маленький заряд, который мог разорвать лапу демона. Потом – больше, который мог разорвать стену. Потом – такой, который мог разорвать тишину.

Лук он увидел у лучника-демона – высокого, худого, с крыльями из рваной кожи, натягивающего тетиву из жил. Стрела была чёрной, с наконечником из кости. Демон выстрелил – тетива запела, как струна перед разрывом, стрела ушла в темноту, как тень, и через миг раздался хрип – кто-то умер, тихо, без крика, просто упал, как лист, сорванный ветром.

Загож смотрел. Запоминал.

Он нашёл кости – старые, белые, как зубы матери, которые она показывала ему в детстве, когда улыбалась. Он вырезал наконечники – медленно, осторожно, пальцы кровоточили, но он не останавливался. Нашёл жилы – длинные, чёрные, как нити судьбы. Натянул. Сделал лук – первый, кривой, но живой. Выстрелил – стрела ушла в темноту, как тень, и через миг раздался хрип – демон умер.

Арбалет он увидел у другого – коренастого, с руками, покрытыми чешуёй. Механизм был простым, но точным – рычаг, пружина, болт. Демон выстрелил – болт ушёл в темноту, как молния, и через миг раздался хрип – кто-то умер.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.