Книга 2. Код страха. Скрытый код

Тарасов разжал пальцы, стряхнул с них пыль. Его лицо оставалось бесстрастным. «Видите? Он уязвим. Он питается вашим шумом. Лишите его питания – и он рассыплется. Либо вы принимаете нашу помощь и становитесь частью новой, эффективной системы. Либо мы будем вынуждены провести санацию принудительно. Вам, как носителям, будет предоставлен статус объектов изучения. Остальные… будут оптимизированы.»

Он снова посмотрел на Игоря. В его стальных глазах не было злобы. Только холодная, неумолимая логика миссии. «У вас есть двадцать четыре часа на принятие решения. Рационального решения. Не поддавайтесь «чувствам». Они вас погубят. Я буду ждать здесь.»

С этими словами Тарасов развернулся и тем же размеренным, эффективным шагом отошел на двадцать метров от ворот, к опушке леса. Он встал, выпрямившись, руки по швам, и замер, превратившись в статую из поглощающей свет материи. Часовой. Судья. Палач.

Ворота «Рассвета» захлопнулись с глухим стуком. Но все понимали – эта деревянная преграда ничего не значит против того, что представляет собой черная фигура у леса.

Игорь обернулся к своей семье и к людям, в чьих глазах он видел теперь не только страх, но и зарождающийся, страшный вопрос. А что, если он прав? Что, если это и есть единственный путь к выживанию? Без боли. Без страха.

Он встретился взглядом с Матвеем. В глазах сына, поверх холодного анализа, бушевала та же ярость, что и в нем. Но в глубине – та самая, знакомая трещина сомнения. Матвей-логик уже просчитывал вероятности. И некоторые из них, Игорь знал, выглядели в пользу предложения Тарасова.

«Совещание через час, – хрипло сказал Игорь, обращаясь ко всем. – Каждый может высказаться. А сейчас… сейчас идите к своим семьям. Держите их близко. И помните – они называют нашу любовь к детям «вирусом». Они называют нашу память «шумом». Прежде чем решать, что эффективно… решите, что для вас важно. Что делает вас вами.»

Он повернулся и пошел к дому, чувствуя на спине тяжелый, неотступный взгляд каменных глаз полковника Тарасова и ледяную пустоту, исходящую от той черной, безмолвной фигуры у опушки, которая ждала, когда человечество сделает «рациональный выбор» и перестанет, наконец, быть человечеством.

Глава3: Первая потеря

Переговоры с Тарасовым ни к чему не привели. Его позиция была непоколебима, как базальтовая скала, и столь же безжизненна. Он стоял у опушки, недвижимый, превратившись в часть пейзажа – зловещую, поглощающую свет статую. Раз в час он механически повторял свое предложение через усилитель, встроенный в доспехи, голосом, лишенным даже намека на убедительность. Это была не попытка договориться, а озвучивание условий капитуляции.

Внутри «Рассвета» бушевали споры. Совет раскололся, отражая раскол всего поселения. Ефим и его сторонники, в основном те, кто помнил ужасы первых битв, кричали о необходимости немедленного удара. «Он один! – горячился Ефим, ударяя кулаком по столу в амбаре-столовой. – Мы возьмем его в клещи, снимем со скрытых позиций. Эти доспехи не вечны, у них должна быть уязвимость!» Антон, технарь, мрачно качал головой. «Мы не знаем, на что он способен. Он одним прикосновением уничтожил кристалл. Что он сделает с живой плотью? И он не один. Он сказал – «Курчатовец-2». Значит, есть целая база. Убив его, мы спровоцируем полномасштабное нападение.» Лидия, врач, говорила о детях, о стариках, о невозможности эвакуации под прицелом неведомого оружия. Ее «нити» в интерфейсе Игоря были измотаны до прозрачности, цвета безысходной усталости. Матвей молчал, уставившись в свои расчёты, набрасываемые углем на грубую доску. Его логические построения были безупречны и приводили к двум выводам: прямое столкновение с высокой вероятностью ведет к уничтожению «Рассвета»; принятие условий ведет к его ликвидации как уникального социума. Тупик.

Игорь слушал все это, ощущая тяжесть ответственности, давящую на плечи как настоящая физическая гиря. Его взгляд искал поддержки у Оксаны, но она сидела, обхватив себя руками, глядя в одну точку. Ее мысли были там, в маленькой комнате в их доме, где спала Милана. «Аномалия». «Ключевой носитель». Эти слова висели в воздухе ледяными сосульками.

Решение, которое принял Игорь, никого не удовлетворило, но было единственно возможным в тот момент: готовиться к обороне и ждать. Ждать, исчерпает ли Тарасов свое терпение, появятся ли другие его люди, случится ли чудо. Были усилены дозоры на частоколе, но не в сторону черной фигуры, а на все 360 градусов. Детей велели не выпускать из центра поселка. Кристаллы Улья, особенно те, что были на периметре, Антон и его помощники пытались «настроить» на иную резонансную частоту, создать некий барьер, но их попытки были похожи на действия слепого, пытающегося починить сложный механизм.

Ночь опустилась на «Рассвет», черную, беспросветную, лишенную даже звезд – тяжелые тучи нависли над лесом. Тишина стала еще глубже, еще вязче. Даже привычный ночной гул Улья, похожий на дыхание спящего гиганта, казался приглушенным, будто гигант затаился. Люди разошлись по домам, но никто не спал. В окнах тускло светились самодельные светильники, и в их мерцающем свете виднелись силуэты людей, сидящих рядом, прижавшихся друг к другу в немой тревоге.

В доме Громовых тоже не спали. Оксана сидела на краю кровати Миланы, гладила дочь по волосам. Девочка, хоть и обладала невероятной чувствительностью, сейчас спала тяжелым, неестественным сном – защитная реакция психики на внешний прессинг. Матвей скрипел углем по доске в главной комнате, выводя все новые и новые уравнения вероятностей. Игорь стоял у окна, глядя в сторону ворот, за которыми, он знал, стоял тот, кто пришел забрать у них будущее.

Первый крик разорвал ночную мглу около двух часов ночи.

Это был не крик ужаса, а пронзительный, надрывный зов матери: «Ваня! Ванечка! Где ты?!» Игорь выскочил на улицу, хватая по пути топор, прислоненный к косяку. Улица уже наполнялась людьми с факелами, испуганными, недоумевающими. К нему бежала Мария, соседка, лицо ее было искажено паникой. «Игорь! Ваня… и маленькая Лиза… они исчезли! Мы заглянули в их комнату – кровати пустые! Окно открыто!» Ледяная рука сжала его внутренности. Дети. Двое детей. Сын Марии, Ваня, восьми лет, и ее племянница Лиза, шести. Ефим уже мобилизовал своих людей. Быстро выяснилось: частокол цел, ворота заперты изнутри, на глинистой земле у домов не было видно чужих следов. Охранники на вышках клялись, что ничего не видели и не слышали. Это было невозможно. Но это случилось.

Поисковые группы с факелами и фонарями прочесывали поселение, заглядывая в каждый угол, каждый сарай. Отчаяние Марии перерастало в истерику. Игорь, пытаясь сохранять хладнокровие, чувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Тарасов стоял снаружи. Значит, у «Курчатовца» есть другие способы проникновения. Невидимые. Бесшумные.

Именно Милана, разбуженная шумом и всеобщей волной паники, нашла их. Она вышла на улицу, бледная, в одной ночнушке, и, не говоря ни слова, потянула Игоря за руку. Она вела его, а за ними – толпу с факелами – к западной стене частокола, туда, где кристаллы Улья росли особенно густо, образуя почти сплошную, мерцающую синим светом стену. В одном месте, у самого основания, где корни кристаллов уходили в землю, было небольшое углубление, похожее на нишу, всегда прикрытое завесой слабого, переливающегося свечения. Сейчас свечение было ровным и тусклым.

Милана, не отпуская руку отца, другой рукой коснулась поверхности кристаллов. Они мягко расступились, как занавес, открывая то, что было внутри ниши.

Двое детей лежали там на подушке из мягкого, похожего на мох, сияющего вещества, которое генерировали кристаллы. Ваня и Лиза. Они были живы, их груди ровно поднимались в такт глубокому, спокойному сну. Их лица были безмятежны, даже блаженны. На лбу у каждого, точно в точке третьего глаза, сияла маленькая, идеально круглая кристаллическая точка, размером с горошину. Она пульсировала мягким, холодным белым светом – тем самым белым цветом пустоты, что Игорь видел у Семена и в метке на радаре.

Крик Марии оборвался. Она бросилась к детям, пытаясь растормошить Ваню. «Ваня! Проснись, родной! Мама тут!» Но мальчик не просыпался. Его веки даже не дрогнули. Попытки разбудить Лизу тоже ни к чему не привели. Они спали сном, не поддающимся внешнему воздействию. Лидия, протиснувшись вперед, осторожно осмотрела их. Пульс ровный, дыхание глубокое, температура слегка пониженная. Но разбудить их было невозможно. А когда она попыталась прикоснуться к кристаллической точке на лбу Вани, ее отбросила слабая, но ощутимая сила статического отталкивания. «Нельзя, – прошептала Милана, все еще держа Игоря за руку. Ее глаза были полны слез, но не страха, а острого, пронзительного сострадания. – Их не тут. Их… там.»

«Где, дочка? Где они?» – тихо спросил Игорь, опускаясь перед ней на колени. Милана закрыла глаза, и по ее щекам потекли слезы. «Я… я могу попробовать посмотреть. Через точку. Она как… как окно.» «Нет, – сразу сказал Игорь, но Оксана, подошедшая и обнявшая дочь сзади, тихо произнесла: «Нам нужно знать, Игорь. Мы должны понять, что с ними.» Игорь сжал зубы, чувствуя себя предателем, но кивнул.

Милана глубоко вздохнула, успокоила дрожь в руках и очень осторожно, кончиком указательного пальца, коснулась кристаллической точки на лбу маленькой Лизы.

Она вскрикнула – коротко, болезненно – и замерла. Ее глаза закатились, оставив видны только белки. Тело напряглось. Игорь и Оксана схватили ее, чтобы она не упала. Через несколько секунд Милана обмякла, глаза вернулись на место, но взгляд был отсутствующим, далеким. «Она… она в городе, – прошептала Милана, и ее голос звучал эхом, будто доносился из глубокого колодца. – Белый город. Все белое и… тихое. Там нет ветра. Нет солнца, но светло. Дома все одинаковые, ровные. Лиза бежит по улице. Она… смеется. Но смех беззвучный. Она ищет кого-то. Маму? Но она не помнит, как выглядит мама. Она не помнит страха. Она не помнит, что упала и разбила коленку. Она просто… бежит. И ей хорошо. Ей спокойно. Так спокойно, как… как будто ее никогда и не рождали. Там нет боли. Там нет ничего. Только белый свет и тишина. И она счастлива. По-кукольному счастлива.»

Слова Миланы повисли в ледяном ночном воздухе. Люди вокруг молчали, и в их молчании был ужас, более глубокий, чем перед лицом любого монстра. «Архив, – хрипло произнес Антон, протискиваясь вперед. Его лицо было пепельным в свете факелов. – Они не убивают. Они… архивируют. Сохраняют сознание в идеальном, стерильном состоянии. Убирают всё лишнее. Всё, что делает человека человеком. Боль, память, привязанности… «Чистые носители». Вот что они делают.»

Мария, мать Вани, смотрела на сына, лежащего в кристаллической нише с блаженной улыбкой на лице. И ее собственное лицо, искаженное горем, начало медленно менять выражение. От ужаса – к недоумению, от недоумения – к странному, пугающему спокойствию. Она перестала плакать. «Он… он счастлив? – тихо спросила она, глядя на Милану. – Ему там не больно? Он не боится?» «Нет, – выдохнула Милана. – Там нечему болеть. И нечего бояться.» Мария кивнула, как будто получила важное известие. Она больше не пыталась разбудить Ваню. Она просто села рядом с нишей, поджав ноги, и уставилась на него, на его безупречно спокойное лицо. В ее глазах что-то угасло.

Игорь понял. Это и есть самое страшное оружие «Курчатовца». Не насилие. Не угрозы. Они предлагают избавление от страданий. И в мире, полном боли и страха, после всего, что они пережили, это предложение может оказаться слишком соблазнительным. Особенно для тех, чьи раны еще свежи.

Люди стали расходиться, потрясенные, раздавленные. Детей осторожно перенесли в медпункт, уложили рядом со Сменом. Теперь их было трое «очищенных». Три тихих, безмятежных лица, три пульсирующих белых точки на лбу.

Игорь с семьей вернулся к себе. В доме пахло страхом и безысходностью. Оксана, не говоря ни слова, подошла к старому, заветному сундуку, где хранила самые дорогие вещи: несколько уцелевших фотографий, обручальное кольцо, детские рисунки. И свой дневник. Тот самый, который она вела с первых дней Пробуждения, куда выплескивала весь свой страх, отчаяние, но и моменты надежды, крошечные победы. Это была летопись их боли и их выживания.

Она открыла потрепанную тетрадь в клеенчатой обложке, стала перелистывать страницы, ища запись, сделанную в самую черную ночь, после гибели Лизы-биолога, когда она, Оксана, писала о своем страхе потерять Милану, о том, как этот страх сжигал ее изнутри, лишая сна и покоя. Она помнила каждое слово, каждую слезинку, упавшую на бумагу.

Страница была пуста.

Чистый, чуть пожелтевший лист. Ни чернил, ни следов от слез. Оксана замерла, потом начала листать дальше, быстрее, панически. Страница за страницей. Записи о тяжелых спорах с Игорем – стерты. Описание ночных кошмаров Матвея – пусто. Ее собственные признания в слабости, в том, что она хочет все бросить и убежать – исчезли. Исчезли не вырванные страницы, а именно слова, будто их никогда и не было. Остались лишь нейтральные заметки о быте: «собрали хороший урожай картофеля», «починили крышу», «Матвей сделал новую полку».

Она опустилась на пол, прижимая тетрадь к груди. Слез не было. Был холодный, тошнотворный ужас полного опустошения. «Они… они могут стирать не только будущее, – прошептала она, глядя на Игоря широко раскрытыми, сухими глазами. – Они стирают прошлое. Они забирают у нас нашу боль. А без нашей боли… кто мы? Что нам остаётся? Пустые оболочки, как Семен? Как… как мои записи?»

Она протянула ему дневник. Игорь взял его, увидел чистые страницы там, где должны были быть свидетельства их борьбы, их слабостей, их человечности. И понял, что Тарасов был прав в одном: они ведут войну не за территорию и не за ресурсы. Они ведут войну за память. За право быть теми, кем они стали – израненными, но живыми. И враг атаковал не снаружи. Он атаковал изнутри, крадя сначала чувства, потом детей, а теперь – само их прошлое.

За окном, в предрассветной мгле, черная фигура у опушки по-прежнему стояла недвижимо, ожидая, когда стены их сопротивления рухнут под тяжестью предложенного покоя. А в медпункте лежали трое спящих, унесенных в белый, безболезненный рай, и пустые страницы дневника шелестели в дрожащих руках Оксаны, как призраки забытых слов.

Глава4: Решение и раскол

Рассвет, наступивший после той кошмарной ночи, не принес облегчения. Он был серым, сырым и безучастным. Тяжелые тучи, словно ватные одеяла, закутали небо, превращая утро в затянувшиеся сумерки. Воздух, обычно наполненный ароматами земли и трав, теперь был пустым и безвкусным, будто сама природа затаила дыхание в ожидании исхода.

В медпункте, в специально отгороженном углу, лежали теперь уже пять тел. К Ване, Лизе и Семену добавились еще двое подростков, пятнадцатилетние близнецы Артем и Кирилл. Их нашли на рассвете в той же кристаллической нише, в том же состоянии глубокого, неземного покоя, с теми же пульсирующими белыми точками на лбу. Они ушли из собственного дома, прошли мимо двух постов, не замеченные никем, и уложили себя в холодные объятия «белого города». Добровольно? Под воздействием того самого голоса? Никто не знал. Их родители, сломленные и безутешные, сидели на полу рядом, не в силах ни плакать, ни говорить. Их горе было слишком огромным, чтобы изливаться наружу; оно окаменело внутри, превратившись в тяжкий, невыносимый груз.

Весть о пропавших детях и о пустом дневнике Оксаны разнеслась по «Рассвету» со скоростью лесного пожара. Страх, который раньше был абстрактной угрозой где-то за стенами, теперь поселился в каждом доме, заглянул в каждое окно. Он материализовался в виде пустых кроваток, в виде белых страниц, в виде ледяного спокойствия на лицах «очищенных». Люди сбивались в кучки, говорили шепотом, бросали украдкой взгляды на дом Громовых. Взгляды эти были разными: в одних – ожидание, надежда, что Игорь что-то придумает; в других – уже читался немой вопрос: «А что, если они правы? Что, если это единственный способ спасти наших детей от страданий?»

Совет собрался в полном составе в амбаре-столовой еще до полудня. Атмосфера была наэлектризована до предела. Запах страха, пота и смятения витал в воздухе, смешиваясь с запахом остывшей каши из общего котла.

Ефим, его лицо покраснело от бессильной ярости, говорил первым, выкрикивая слова, словно рубил топором: «Всё! Терпение лопнуло! Они крадут наших детей! Прямо из-под носа! Они стирают нашу память! Что дальше? Они войдут и уложат нас всех спать этими своими кристалликами? Мы должны атаковать! Пока он там один! Мы возьмем его, заставим говорить, узнаем, как вернуть детей!» Его «нити» в интерфейсе Игоря пылали ядовито-красным, переплетаясь с черными прожилками ненависти. «Атаковать как? – спросила Лидия. Ее голос был тихим, но слышным во всей комнате. Ее собственная аура была цвета выгоревшего пепла – цвет профессионального отчаяния. – Он уничтожает кристаллы прикосновением. У нас нет оружия, способного пробить эти доспехи. А если это ловушка? Если он ждет, чтобы мы вышли за ворота?» «Значит, надо выманить! – парировал Ефим. – Устроить диверсию!» «И потерять еще больше людей? – в разговор вступил Антон. Он сидел, ссутулившись, рисуя что-то на столе ногтем. Его «нити» были туго натянутыми серыми струнами интеллектуального напряжения. – Мы до сих пор не понимаем принципа их воздействия. Это не физическое насилие. Это… пси-воздействие. Они работают с сознанием, с памятью, с эмоциями. Как вы будете воевать с тем, чего не видите и не понимаете?» «Так что, по-твоему, сидеть сложа руки и ждать, пока они заберут всех?» – взревел Ефим.

В этот момент заговорил Матвей. Он все утро провел за своими расчетами, и теперь его доска была испещрена столбцами цифр, графиками и стрелками. Он встал, и его молодое, обычно замкнутое лицо выражало холодную, почти машинную сосредоточенность. «Ефим прав в одном: ждать – значит проиграть. Но атаковать в лоб – самоубийство. Вероятность успешного захвата или уничтожения объекта «Тарасов» при наших ресурсах не превышает 7.3%. Вероятность ответного карательного удара по поселению в случае нашей атаки – 98.9%.» В комнате повисла тягостная тишина. Цифры, озвученные спокойным голосом Матвея, звучали как приговор. «Что же ты предлагаешь?» – хрипло спросил Игорь. Он смотрел на сына, и в груди скребло неприятное, холодное чувство. Матвей избегал его взгляда. «Я предлагаю рассматривать предложение Тарасова как основу для переговоров, – сказал Матвей, и его слова упали в тишину, как камни в воду. – Не капитуляцию. Переговоры. Он говорит на языке эффективности, логики, выживания вида. Значит, на этом языке с ним и нужно говорить.» «Он говорит на языке, где наша дочь – «аномалия», а наша любовь к ней – «вирус»!» – воскликнула Оксана, впервые за все утро подняв голову. Ее глаза горели. «Именно потому, что он так говорит, мы можем найти с ним общий язык! – Матвей повысил голос, в его тоне впервые прозвучали эмоции – отчаяние и раздражение. – Он не монстр! Он солдат, выполняющий миссию! Миссия, по его мнению, – спасти человечество. Мы можем доказать ему, что его метод ошибочен! Что мы, со всеми нашими «неоптимальными» чувствами, – более жизнеспособная система!» «Как? Отдав ему Милану для «изучения»?» – Игорь встал, и его тень на стене амбара стала огромной и угрожающей. «Нет! – резко ответил Матвей. – Создав контр-доказательство. Если их технология основана на подавлении эмоций, то наше оружие – эмоции. Но не как хаотичный шум, а как… как управляемая сила. Мы должны показать им, что наша «неэффективность» – это эволюционное преимущество. Что именно способность чувствовать боль, страх, любовь позволяет нам находить нестандартные решения, которые их холодная логика просчитать не может.» «Это красивые слова, мальчик, – мрачно проворчал Ефим. – Но как это сделать на практике? Спеть им хором?» «Почему нет?» – раздался новый голос.

Все обернулись. В дверях амбара стояла Милана. Она была бледна, под глазами лежали синие тени, но держалась прямо. Ее тоненькая фигурка в простом платье казалась хрупкой, но в ее глазах светилась решимость, не по-детски взрослая. «Мама показала мне пустые страницы, – тихо сказала она, входя внутрь. – И я подумала… они стирают боль. Потому что считают ее лишней. Но без боли нет и памяти о том, что было дорого. А если… если мы покажем им не боль, а то, что рождается из нее? Что остается, когда боль проходит?» «Что?» – не понимая, спросил Антон. «Песню, – просто сказала Милана. – Историю. Шутку. Воспоминание, которое греет, а не жжет. Они входят в наш эфир? Значит, мы можем войти в их. Не с тишиной. С музыкой. С нашей музыкой.» Идея повисла в воздухе, странная, почти безумная. Но в ней было что-то, что заставило всех на секунду задуматься. «Это… поэтично, – сказала Лидия. – Но едва ли эффективно против технологии, способной стирать память.» «А что, если попробовать? – неожиданно поддержал Матвей. В его глазах вспыхнул огонек азарта исследователя. – Мы знаем, что их сигнал использует Улей как резонатор. Значит, через Улей можно передавать и наш сигнал. Не для атаки. Для… демонстрации. Показать им срез нашей жизни. Не только боль. Радость. Глупость. Нежность. Всю эту «неоптимальную» сложность.» «Это безумие, – покачал головой Ефим. – Пока мы будем им что-то «демонстрировать», они украдут еще десяток детей.» «А что, если часть людей уже готова их отдать?» – раздался новый, хриплый голос из толпы, собравшейся у входа в амбар.

Все замерли. Вперед вышел Николай, отец одного из пропавших близнецов, Кирилла. Его лицо было опухшим от бессонницы, глаза ввалились. В его «нитях» Игорь видел смертельную усталость и ту самую, страшную пустоту, которая начиналась с безразличия. «Я слушал вас весь день, – сказал Николай, и его голос был плоским, как доска. – Споры, планы, красивые слова об эмоциях и памяти. А мой сын лежит там с дырой в голове и улыбается во сне. И ему, наверное, лучше, чем когда-либо было со мной. Я ведь вечно был на работе, вечно уставший, вечно кричал на него за двойки… А сейчас ему нет боли. Нет страха перед завтрашним днем. Нет разочарования во мне. Может… может они и правы? Может, это и есть милосердие? Освобождение?» Его слова, сказанные без пафоса, без истерики, прозвучали страшнее любого обвинения. Они упали в самое сердце каждого родителя в комнате. Многие опустили глаза. «Коля… – начала Оксана, но он перебил ее. «Нет, Оксана. Вы все тут говорите о выборе. Но какой выбор у меня? Сражаться за право моего сына мучиться? За право помнить, какой я был плохой отец? Или… отпустить его в тот белый город, где ему спокойно? И может, самому пойти за ним? Чтобы наконец-то отдохнуть от всего этого?» В амбаре воцарилась гробовая тишина. Идея, которая еще вчера казалась немыслимой, сегодня, под давлением страха и горя, обретала ужасающую логику.

Игорь почувствовал, как почва окончательно уходит из-под ног. Враг атаковал не стены, а саму волю к сопротивлению. Он предлагал не смерть, а забвение. И для измученных душ это могло показаться благом. «Николай, мы понимаем твою боль…» – начал Игорь. «Вы ничего не понимаете! – вдруг крикнул Николай, и в его главах блеснули слезы ярости. – Вы со своей идеальной семьей, со своими дарами! Ваша дочь – «ключевой носитель»! Вас, может, и изучать будут! А наших детей? Их просто… очистят. Как Семена. Или отправят в тот архив. И что мы можем сделать? Ничего! Так, может, не надо делать вид, что можем? Может, надо договориться? Выдать то, что они просят…» – его взгляд скользнул по Милане, и он не договорил, но все и так поняли.

Взрыв возмущения. Ефим рванулся к Николаю, его люди еле удержали. Крики: «Предатель!», «Сумасшедший!». Но Игорь, сквозь гвалт, видел не только осуждение на лицах других. Видел понимание. Видел отчаяние, готовое превратиться в согласие. Раскол, которого он боялся больше всего, уже проходил по живому телу «Рассвета».

«Всем тихо!» – заревел он, и его командирский голос, отточенный в первых битвах, на секунду заглушил гамм. Все замерли. «Никто никого не выдает, – сказал Игорь, глядя прямо на Николая, а потом обводя взглядом всех. – Это не обсуждается. Мы либо выживаем все вместе, либо…» Он запнулся, не находя нужных слов. «Либо погибаем все вместе, – закончил за него Матвей. Его голос снова стал холодным и аналитичным. – Вероятность такого исхода при продолжении текущей стратегии – 82%. Растет с каждым часом.» «Значит, нужна новая стратегия, – сказал Игорь. Он почувствовал, как в нем зреет решение. Безумное, отчаянное, но единственно возможное, чтобы сплотить этих людей и найти слабость в броне Тарасова. – Матвей прав. Мы не можем победить их логикой. Их логика безупречна и ведет к нашему уничтожению или превращению в манекенов. Но мы можем атаковать там, где у них нет защиты. В сфере того, чего они не понимают и презирают.» «В сфере иррационального?» – уточнил Антон. «В сфере человеческого, – поправил Игорь. – Мы объявляем не войну. Мы объявляем… представление. Мы покажем им нашу жизнь. Всю. Со всеми ее «глюками», «шумами» и «неэффективностями». Мы завалим их этим «мусором». Возможно, их системы дадут сбой. Возможно, они просто не поймут и отступят. А возможно…» – он посмотрел на Милану, – «возможно, в ком-то из них, как в Тарасове когда-то, еще тлеет искра. И наш «шум» раздует ее в пламя.»