Деревенькины сказы

Маша Хворова

Деревенькины сказы

Посвящается моим бабушкам Софии и Маргарите

Постоялец

В деревне у тихого озера жила старушка по имени Дуня. Все звали ее просто Дуня, никак иначе. Она рада этому была. Не хотела Дуня стареть и умирать не хотела.

Каждый вечер выходила Дуня на крылечко, садилась, и, прижимая к груди мягкую полосатую кошку, до самой темноты вглядывалась в густеющее небо. Видела, как всходила луна, и как одна за другой высыпали звезды. Облака не мешали Дуниному ритуалу, она и за ними звезды видела.

– Дунь! Ты чегой-то там смотришь? – в который раз окликала ее соседка из огорода.

– Молодость свою разглядываю, – едва слышно отзывалась Дуня.

Соседка на нее рукой махала, а когда и пальцем крутила у виска.

Бывало, дождь загонял Дуню в дом. Тогда садилась она у окна, кошку свою рядом пристраивала, и снова вместе вглядывались они в прошитые водяными нитями сумерки. Пусть ливень, пусть молния – все равно.

Так и жила Дуня, – тихо, в одиночестве и в своих непонятных деревне старушечьих мечтах.

Однажды по осени появился у Дуни в доме гость, постоялец из города. Спрашивали Дуню, кто такой.

– Жених мой, – отвечала. – Рыбачить приехал.

Смеялись все до упаду: мужик-то молодой! А Дуня и не сердилась вовсе.

Девки вокруг Дуниного дома пошли петлять – петля за петлей, петля за петлей. Гости у Дуни частые стали. То за солью зайдут, то за хлебом: одолжи, Дуня, не обидь. Дуня не обижала, щедрая была. А мужичок прятался, гостям на глаза не показывался. Смотрят гости – сапоги у печки, а хозяина их не видно. Дивились селяне. Любопытство люто разбирало. Судачили бабы: Дуня всю жизнь одна прожила, ни единого мужика в доме многие годы не водилось. Как с неба постоялец этот свалился. Мучились вопросами соседи. Кто прислал его? Почему не к кому-нибудь, к Дуне поселился?

День за днем – поднялся шум. Волнами накатывал он на Дунин дом, но Дуни не касался. Все чаще пахло от Дуниных окон пирогами. Все реже выходила она на крыльцо со своей полосатой кошкой посмотреть, как темнеет огромное небо над ее маленьким ветхим домиком.

Постоялец ее на крыльцо не выходил. Бабы только по утрам его видели и всегда со спины: удочки высоко торчали над рыбацким капюшоном.

Прошло время, и шум утих. Привыкли все к Дуниной тайне. Да и тайна ли? Эка невидаль, рыбак-отпускник! Мало ли их в деревнях селится. Дунин дом хоть и невелик, а для жильца место найдется. Крайний дом-то ее на деревне. К станции близко. Вот и постучался прохожий. А она приняла. Как не принять? Пенсия копеечная, всякий грош в прибыль.

Рассудили, всё гладко выходит. На том и успокоились.

А мужика-то этого в лицо видали? – ни с того, ни с сего спросила вдруг пытливая молодушка, когда все и думать о нем забыли.

Пожали бабы плечами. Никто не видел.

Шли дни. Уже с деревьев листья облетели и трава пожухла от холодных дождей, а постоялец Дунин не уезжал. Деревня привыкла к его сутулой фигуре.

Вот и зима пришла. Снежная, студеная. Дунин дом до окон снегом завалило. Старушка сугробы разгребает, а бабы смеются, спрашивают:

– Жених-то твой чего не поможет тебе? Али больной?

– Хворый он, сильно хворый, – смиренно отвечала Дуня. Оттого у меня и живет, в деревне-то.

– Ну уж и хворый, – хихикали бабы. – По осени кажинный день на рыбалку ходил. И проворно так шел-то!

– Ходить-то ему легко, невелика ноша. Да вот жить трудно, – Дуня смущенно прятала глаза.

– А отчего гость твой гулять перестал, воздухом не дышит? – не унимались бабы.

– Морозно шибко. Нельзя ему. Да и светло от снега, – зачем-то грустно добавляла Дуня.

Бабы умолкали. Чудная она, Дуня. Да и Бог с ней.

Однажды воскресным утром вышла Дунина соседка во двор половики трясти. Глядь, из Дуниного огорода кто-то задней калиткой к лесу уходит. Сугробы там непролазные, а человек идет, – хоть бы что, – не проваливается. Узнала баба Дуниного постояльца. Сапоги те же, что и осенью ходил. И капюшон тот же, рыбацкий.

Странным показалось все это соседке. Пошла она за огород посмотреть, вправду ли глубоки сугробы. Только за калитку шагнула, сразу провалилась. Постояла в недоумении, посмотрела, как мужик к лесу шагает, – и вдруг как завизжит: следов-то Дунин гость не оставил!

Долго верещала соседка, стоя в сугробе как вкопанная. Вся деревня сбежалась, благо поселение невелико было. Насилу бабу успокоили, в дом отвели, брагой отпоили. Тут она все и рассказала.

Всем миром пошли к Дуне за ответом. Дуня слушала, не перебивала. Как всегда спокойная была. На глазах сохла только. Выслушав, встала, шубенку накинула, валенки надела и в лес пошла. Соседи с мест повскакивали, возмущаются – ни слова не ответила! Кто домой пошел, а кто посмелее – за Дуней увязался.

Недолго прошагали по тропинке, прежде чем поняли, куда ведет она. На кладбище шла Дуня.

Немногие с Дуней до могил дошли, некоторые от страха поотстали. Поплутала Дуня меж заснеженных памятников, остановилась около одного, расчистила звезду солдатскую, имя и фамилию.

– Так и есть, – говорит. – Вернулся он сюда.

Буквы погладила и заплакала.

Бабы и мужики вокруг нее тоже прослезились. Сами не поймут отчего.

– Дуня, – говорят, – расскажи. Страшно нам, боязно, в толк не возьмем, что стряслось.

– Ничего страшного нету, – Дуня им в ответ. – Жил у меня этот солдатик. Никому не мешал. А вы его спугнули.

– Как так жил, Дуня?! Мёртвый же он давно! – удивляются сельчане.

– Мёртвый-то мёртвый. Так ведь и мёртвым, бывает, тоже жить хочется.

Притихли все. Слушают Дуню.

– Всю жизнь одна я жила. Мать с отцом рано умерли. Братьев и сестер голод и война сгубили. Я их поднимала, замуж не шла, чужого боялась в дом привести. А потом не с кем стало жениться. Всех женихов на войне убило.

Дуня умолкла. Покивала головой, словно позволяя себе оживить воспоминания.

– Парень этот в соседней деревне жил. Тихий такой, с девками не гулял. На войне его сильно ранило. Домой вернулся, да умер скоро на руках у старой матери. Так и не увидел жизни-то.

Дуня снова замолчала.

– И как же жил он у тебя, Дуня? – робко спросил кто-то.

– А так и жил. Жить-то ему хотелось. Никак не мог уйти от земли этой. Больно мало пожил. Смотрел все с небес, вглядывался, что у нас, да как. А тут я сижу на крылечке, в небо смотрю, молодость свою вспоминаю, разглядеть ее пробую. Да не вижу ничего, не жила ведь я тоже. Вот и встретились мы с ним взглядами. Поговорили. И надумал у меня пожить солдатик мой. Не к кому больше идти ему было. Его-то дом давно сгнил. Жили мы душа в душу. Никому не мешали. А вы смутили его. Да, видно, так и надо. Так Бог велит. Мёртвые с мёртвыми, живые с живыми. Идите с миром. Я здесь еще побуду с суженым моим. Хорошо нам вдвоем.

– Как же, Дуня, ты знаешь, что он сюда вернулся?

– Чувствую я его, знаю. Здесь он. Да и мне к нему пора. Негоже с мужем разлучаться.

Через неделю умерла Дуня. Похоронили её рядом с солдатом. Фамилию солдатскую написали. Грех не выполнить последнюю старушкину волю.

Манечка и Свин

В тот год исполнилось Манечке целых шесть лет.

Манечка вовсю уже мечтала о пионерском лагере, но родители считали, что не доросла она еще до такой самостоятельности. И, как обычно летом, отправили Манечку с бабушкой-пенсионеркой подальше от пыльного города – в деревню.

В сезон снимали там Манечкины родители для бабушки с внучкой маленький флигелек у зажиточных, по тогдашним советским меркам, местных жителей.

Взрослый деревенский люд Манечку любил и уважал – за воспитанность и рассудительность.

– Что за чудо-ребятенок! Ей вопрос задашь, а она сперва подумает, и только опосля ответ дает! – говорили про Манечку в деревне.

Да и сама Манечка чувствовала себя совсем взрослой. И поэтому совсем не нравилось ей рядиться в кофточки с детскими рисунками, штанишки с нагрудными кармашками и панамки с отворотами. Благо, по полдня проводили Манечка с бабушкой в лесу в поисках грибов и ягод или просто по лесу гуляя. Посему Манечку в её детских штанишках, кроме коров на поскотине да птичек с белками и ежами, никто не видел.

Зато по выходным одевала бабушка Манечку в нарядное красное платьице в крупный белый горох и высоко над ушками заплетала ей косички туго-претуго и подвязывала их ленточками так, что получались колечки, похожие на баранки. Бабушка называла такие косички «кралечками».

Так в деревне и прозвали городскую девочку «Манечка с кралечками».

Но Валерка, пацан лет восьми, что жил двумя домами дальше дачного флигеля, наградил Манечку другим прозвищем.

– Городская! – презрительно кривился Валерка, когда Манечка выходила за ворота погулять. – Воображала!

И подкрадываясь сзади к Манечке, дергал ее за крендельные косички.

– Ой! – вскрикивала Манечка. – Дурак противный!

– Кто дурак? – лыбился Валерка, дергал косички снова, посильнее и отскакивал на безопасное расстояние, показывая Манечке язык.

Манечка краснела, насупливала бровки и сжимала кулачки.

– Я бабушке скажу! – грозилась она, сдерживая слезы.

– Бабуске сказу! – передразнивал Валерка. – Нюня-Манюня!

Манечка, однако, хоть и осторожна от природы была, за юбку бабушкину не цеплялась. Здесь, в деревне, ей каждое лето надо было заново к местным правилам и обстановке приспосабливаться. А у себя в городском дворе она не только в песочнице играла, но и по деревьям вместе с мальчишками лазала, и в грязных лужах кораблики пускала. Её любимым развлечением было на дворовых железных воротах с подружками покататься, хотя и было это строжайше дворовым начальством запрещено, и дворник нещадно гонял ребятишек за эту шалость.

Знал бы Валерка о Манечкиной склонности к дворовому хулиганству, поостерегся бы за косички дергать. Но ни Валерка, ни деревенские девчонки такой бойкости в Манечке не предполагали.

Тем летом более всех сдружилась Манечка с Зинкой – озорной, курносой, веснушчатой пацанкой восьми лет отроду.

Бабушка Манечкину дружбу с Зинкой не особенно одобряла, но в Манечкины личные дела не вмешивалась, полагая, что всякий опыт внучке на пользу.

К тому же, если Зинка с Манечкой гуляла, жалоб Манечкиных бабушка не слышала и слёз её не видела, потому как Валерка подружек стороной обходил. Кинет шишкой или палкой в их сторону, обзовет писклявыми дурами, но приближаться опасается, – Зинка спуску не даст, огребешь еще от нее!

Зинка была той еще фантазеркой-затейницей. То на сеновал Манечку потащит, чтобы там, разгребая сено, клад искать, «сто лет назад прабабкой под досками спрятанный», то в поле подругу выведет – кормить молодых бычков сладкими яблоками, то на самую окраину деревни приведет, чтобы в тёмном ельнике рассказывать страшилки.

Там, под густой ёлкой, и поведала однажды Зинка Манечке историю про ужасного Свина.

– Большу-у-ущий такой Свин! У старика одноглазого на другом конце деревни обитает. Видала старика-то этого? – луща семечки и тараща глаза от нагоняемого ею же самой страха, тараторила Зинка. – С повязкой через всё лицо по деревне шастит. А Свин-то размером с корову! Жрёт всё, что ему на глаза попадается. Ничем не брезгует! И детей поедает! Побожусь!

– Младенцев? – леденея от ужаса, уточняла Манечка.

– А вот и нет! Всех подряд! Лет… до десяти, – недолго думая отвечала Зинка. – Старше десяти-то, пожалуй, ему уже не осилить. Но пасть у него громадная, как у крокодила! Зубищи острые отрастил, жуть!

Зинка прикладывала палец к губам и понижала голос до шепота.

– Говорят, старик ему зубищи-то эти точит!

– Зачем? – вздрагивала Манечка.

– А на всякий случай! Чтоб ещё злобнее был и опаснее! – довольная произведенным эффектом, продолжала Зинка. – Вдруг случится вместо собаки на воров напустить! Или на бандитов каких-нибудь! Потому и держит старик Свина своего под замком, в сарае с толстыми стенами. С тех пор как куриц он у него всех однажды зараз посъедал. И кошек – двух, и собаку, и гусей соседских, которые к одноглазому через сад во двор ходить повадились. Только пух да перья от них остались.

Зинка сорвала травинку с колоском.

– Петушок или курочка?

– Петушок, – поглощенная думами об ужасном Свине, машинально отвечала Манечка. – А ребёнка?

– Чо ребёнка? – не сразу поняла Зинка. – А! Ага! И ребенка съел. Сначала годовалого, а потом еще и старшого, – Зинка на секунду задумалась. – Пятилетнего. Он с меньшим братишкой яблоки к одноглазому воровать полез. Ботиночек только его и нашли… Эх, Маня, не угадала ты – курочка!

Зинка сунула Манечке под нос куцый травяной хохолок.

– А что, нельзя было, как волку в «Красной Шапочке», Свину живот разрезать?

– Ну ты даешь! Пузо резать! – загоготала Зинка. – Не доказано же было, что Свин-то их съел! Да и когда пьяницы-родители детей своих хватились, поздно уже было живот-то взрезать! Переварил их Свин! Глупая ты, Маня, ничего не понимаешь!

Зинка покрутила пальцем у Манечкиного виска.

– А в тюрьму-то его не посадишь, – со знанием дела добавила она. – Свинья ведь, не человек.

– А ты-то сама Свина этого видела?

– Не-е-е, не видала, – призналась Зинка. – А чо, пойдем поглядим на него! Погодь, выслежу только, чтобы старик из дому ушел. От Валерки слыхала, за решеткой Свин сидит. И ежели перед решеткой кто появится, он на прутья кидается и зубьями об них скрежещет. Не зассышь?

Манечка на секунду с ответом замешкалась, хотя в собственной храбрости почти не сомневалась.

Во флигеле, за печкой, ютились мыши, и Манечка их совсем не боялась. Ночами было слышно, как они пищат и шныряют из угла в угол. Бабушка хотела поставить мышеловку, но Манечка её уговорила мышек не убивать. Однажды она даже спасла мышь, обслюнявленную и помятую, из кошкиных когтей. А в городе дружила Манечка с самыми злыми приблудными дворнягами. Она их кормила и гладила, а они ее от задиристых мальчишек защищали.

– Не зассу, – ответила Манечка.

Зинка одобрительно хмыкнула.

Знала бы Манечкина бабушка, как её осторожная внучка бывает охоча до приключений, строже бы за ней смотрела.

В тот день приехали в деревню погостить на выходные Манечкины родители. По такому случаю во флигеле устроили праздник. Бабушка напекла пирожков, и, рассевшись за круглым столом, все оживлённо беседовали и были счастливы. А особенно Манечка, – очень соскучилась она по родителям.

После обеда вся семья расположилась во дворе с книгами и газетами. Но вскоре книги были отложены, а газеты превратились в веера, – послеобеденная истома располагала к неспешной беседе ни о чем и обо всём разом.

Слушать взрослые разговоры Манечке всегда нравилось. А потому не очень обрадовалась она Зинке, которая появилась у калитки и, издали гаркнув «здрасьте» родителям и бабушке, стала Манечку рукой подманивать.

– Иди погуляй! – велели родители.

Манечка нехотя подчинилась.

– Айда посмотрим Свина! – суетилась Зинка. – Одноглазый в город подался.

– А он точно под замком? – засомневалась Манечка.

– Не боись! Под замком. Не съест тебя, – пообещала Зинка и, взяв Манечку за руку, решительно повела её на другой конец деревни.

Долго шли подружки по пыльной дороге, веселя друг друга понятными только им девчачьими шутками. Хохотали они так, что Манечка и думать забыла про цель их опасного путешествия.

– Ну вот, прибыли, – неожиданно объявила Зинка. – Гляди! – показала она на дыру в заборе, заколоченную двумя полусгнившими досками.

Зинка без труда отковыряла доски от забора и велела Манечке лезть в дыру.

– А ты? – в нерешительности медлила Манечка.

– Не боись! Не брошу! Залазь, говорю!

В глубине двора стоял белёный сарай.

– Там он! – шепнула Зинка, подталкивая Манечку вперед. – Чего упираешься?! Али не интересно?

А Манечка не то что ответить – дышать не смела.

В её воображении Свин представал монстром, местами обросшим сбившейся в клочья шерстью и с огромной, как у бегемота, пастью. И казалось ей, что ни один замок напора этого чудища не выдержит, стоит ему только захотеть кого-нибудь съесть. Манечка была уверена, что именно ею захочет Свин полакомиться, потому и тормозила на подходах к сараю.

– Хрр, хрррр… – донеслось из-за решетки, и что-то большое зашевелилось в глубине сарая.

– Вишь? – шепнула Зинка. – Говорила же, чудовище! Да не боись ты! – положила она руку Манечке на плечо. – Оно ж зарешечено!

Подтолкнула Зинка Манечку к решетке, а сама за спину ее, пригибаясь, спряталась.

Из сарая пахнуло смрадом.

– Ну? Видишь его?

– Н-н-нет, – едва дыша, ответила Манечка.

– А ты поближе подойди. Да не боись!

Уперлась Зинка в Манечкину спину ладошками и потихоньку её к сараю подталкивать стала. Против своей воли Манечка уткнулась лбом в решетку.

– Слышь! – шепнула Зинка. – А замок-то где?

Хлипенькая цепочка, завязанная простым узлом, на решетке висела, это да. Но замкана цепи не было.

И только до подружек это дошло, как к решетке морда с пятаком и приложилась. Так внезапно пятак этот из темноты вынырнул, что Манечка вскрикнула и хотела было прижаться к Зинке, но Зинки уже и след простыл.

– Бежи-и-и-м! – вопила подруга, спешно протискиваясь сквозь заборную дырку.

А Манечка словно окаменела.

Чудовище металось по сараю, припадая к решетке пятаком размером с таз. Решетка ходила ходуном и, к Манечкиному ужасу, всё больше отставала от стены.

Дыхание у Манечки перехватило, и крик застрял в пересохшем горле.

Не помня себя она метнулась к забору, и почудилось ей, что за спиной слышит она злобное, настигающее её хрюканье.

В глазах у Манечки потемнело, ноги ватными стали, и, тихо всхлипывая, Манечка усилием воли перекинула их через дырку и побежала по дороге.

Ноги Манечку плохо слушались и бежала она очень медленно, явственно представляя себе, как своим могучим телом сносит Свин забор и устремляется галопом по дороге, нацелившись на жертву в красном платьишке в крупный белый горох.

Зинка так далеко вперед удрала, что из виду скрылась. А кругом – пустынно, ни души. Манечкин флигель уже появился в поле зрения, когда, почти лишившись сил, она оказалась на дорожке, засыпанной мелким щебнем. То ли от шуршания щебня, то ли от звона в ушах показалось Манечке, что Свин, грозно хрипя и обдавая всё вокруг горячим смрадным дыханием, её нагоняет.

Заколотилось Манечкино сердце, ослабевшие ноги подкосились и, совсем обессилев, со всего размаху упала она на щебень и приготовилась к страшной смерти. Глаза зажмурила и тихо заплакала.

Показалось Манечке, что просидела она так на щебне в ожидании своей страшной неминуемой участи целую вечность. А по прошествии этой вечности, устав от плача и страха, готовая к самому худшему, открыла Манечка глаза и обнаружила, что никакого чудовища поблизости нет и есть её никто не намерен.

И тогда, очнувшись от наваждения, посмотрела Манечка на свои ладошки и коленки, в кровь разодранные мелким щебнем. И заревела она в голос от обиды и боли.

Тут на горизонте Валерка на велосипеде нарисовался.

Увидев рыдающую Манечку, соскочил он с велика и помог Манечке подняться.

– Ууууу, Нюня-Манюня!.. – выговаривал Манечке Валерка. – Сопли-то утри!

Посадил Валерка Манечку на велосипедную раму и доставил её во флигель, к бабушке и родителям.

Папа усадил Манечку к себе на колени, а мама с бабушкой принесли чистую воду, йод и вату.

Манечке было очень больно, когда ей промывали раны, но плакать в голос она себе не позволила. Однако, как дошла очередь до йода, не сдержалась и заверещала на всю деревню.

– Ну и Нюня-Манюня… – качал головой Валерка, неподалёку чинивший с товарищами велосипед. – Да чо с неё возьмёшь! Одно слово – городская!

На закате явилась Зинка, – виноватая.

– Что же ты, девушка, подругу бросила? – попенял Зинке Манечкин папа.

– Дык ить… с испугу, – не стала лукавить Зинка.

За правдивость получила она от Манечкиного папы конфету.

А Валерке папа крепко пожал руку и прокатил его на новеньких «Жигулях» вместе с Зинкой и Манечкой. А потом позволил ему сесть за руль и проехать метров двадцать. Для Валерки это был настоящий праздник.

При папе Валерка Манечку за косы не дергал и называл её Маней, но стоило родителям уехать, как снова за старое принялся.

– Нюня-Манюня, Нюня-Манюня! – дразнился он. – Папенькина дочка! Крови боится, от йода ссытся…

Свой поход к Свину Манечка и Зинка каждый день вспоминали. А в сторону его убежища даже смотреть не смели.

К концу лета прошел по деревне слух, что свинское чудовище на своего хозяина напало.

– Укушенный он теперь, дед-то этот одноглазый! – брызгая слюной от переполнявшего её волнения, докладывала Манечке Зинка. – Стало быть, всё равно что вампир! По ночам в Свина превращается и по деревне шастает! Ночью за калитку теперь никто не выходит.

– А сам Свин куда подевался? – спрашивала Манечка.

– Дык ить, не слыхала что ли? – на ходу фантазировала Зинка. – Съел его одноглазый. Зарезал и съел. Оттого ещё боле сам в чудовище преобразился!

Вечером после того разговора Манечка бабушке объявила, что в деревню следующим летом не поедет.

– Это почему же, позволь спросить? – полюбопытствовала бабушка.

Манечка ей всё про Свина и одноглазого старика рассказала.

– То-то я смотрю дед этот совсем неважно выглядеть стал, – похудел, осунулся! – расхохоталась бабушка. – В булочной его сегодня встретила. «здрасьте вам» говорит, а сам пошатывается. Нелегко ему, видать, деревню по ночам в шкуре оборотня патрулировать.

Манечка бабушку слушала и не знала, плакать ей или смеяться. Глаза её увлажнились, но бабушка так заразительно хохотала, что Манечка раздумала плакать и тоже рассмеялась. И почему-то уверилась она тогда в том, что Зинкины рассказы про оборотня – сплошные враки.

На следующий год в деревню Манечка всё-таки поехала.

Стукнуло ей тогда целых семь лет. Осенью собиралась она пойти в школу.

Статусом будущей первоклассницы Манечка очень гордилась. Штанишки с нагрудным карманом и кофточки с детскими рисунками заменены были на новомодные джинсы и футболки, привезенные папой из заграничной командировки. И осанку теперь Манечка так держала, а во взгляде её читался такой характер, что Валерка за косички-кралечки дергать только к концу лета осмелился, и то с опаской.

Всеми деревенскими жителями Манечкино преображение было отмечено. Но только не Зинкой. Та Манечку встретила так, будто расстались они вот только вчера вечером.

– Слышь, одноглазый-то новую свинью купил! – сообщила она Манечке главную новость. – Опять откармливает! В чудище превращает! Сказывают, пару себе растит.

– Какую такую пару? – не поняла Манечка.

– Ну и дурочка же ты, Маня! Жениться оборотню-то надо! Смекаешь?

Манечка как представила себе Свина и его подружку в свадебных нарядах, за свадебным столом, с бокалами в копытцах, так и залилась звонким хохотом.

– Свадьба хрюшек! Вот потеха! – смеялась Манечка.

– Говорю же, дура ты Маня! – обиделась Зинка. – Расплодятся в деревне оборотни, не до смеха тогда тебе будет!

Эта Зинкина угроза почему-то еще сильнее Манечку развеселила. Хохотала она, пополам согнувшись, и остановиться не могла.

Зинка поначалу хмурилась, а потом невольно Манечкиному веселью поддалась.

– Ой не могу! – вторя Манечке, гоготала Зинка. – Свин на свинке женится!.. Тили-тили тесто, Свин и его невеста!..

Всё лето подруги провели, выдумывая для себя разнообразные приключения.

Дом одноглазого, однако, они за версту обходили: Манечка о своих разбитых коленках очень хорошо помнила.

Как-то раз ночью, когда дело шло уже к осени, разбудили её назойливые звуки: кто-то громко копошился под окном флигеля. Сонная, и потому бесстрашная, выглянула Манечка в окно и увидела, как с ворчанием, похожим на сердитое хрюканье, шарахнулись от стены две большие тени, подсвеченные полной луной.

Манечка ахнула, окно захлопнула, прыгнула в кровать и одеялом с головой накрылась.