МеЖду

Александр Соловьев

МеЖду

НАЧАЛО

Май.

Сиреневое облако. Ещё облако и ещё.

Северный Кипр. I will go… Кирения. Аббатство у одноимённой деревни Беллапаис.

Не буду останавливаться на описании здешних красот. Во-первых, потому что рассказывать о солнечном Кипре – пусть и Северном – мне, человеку с Севера, неизбежно захочется через «волнистую рожь при луне». А во-вторых, как бы ни был поэтичен рассказчик и как бы не был прекрасен «Шираз», если с первых нот вы не уловили мотив – придётся взять метроном и камертон и начать с урока сольфеджио.

Я помню свой первый такой урок. Я уснул. Хорошо, что это был не урок шахмат – меньше риска травмировать глаз.

Итак, если вы поняли смысл чтения нот с листа – и уловили нотку юмора – настройка проходит успешно. Можно двигать пальцами по грифу скрипки дальше.

Замечу лишь, что, наверное, ещё больше интересного скрыто от нас временем.

В него я и предлагаю вам со мной проникнуть.

Но прежде – две вещи. Точнее, два впечатления. Они не индивидуальны: вы могли увидеть и почувствовать их сами, если бы оказались в этих местах.

Первое – туи.

Четыре туи, посаженные во внутреннем дворике аббатства в середине XX века. Они символизируют монахов и женщин, с которыми тех монахов заметил наместник. Они рядом, но не могут прикоснуться: он к ней, и она к нему.

Второе – рептилии. Кипрские скальные агамы.

Запускаю метроном. Moderato – между Aandante и Allegro. Вы можете включить свою мелодию (в таком темпе я, например, выбираю «An Analog Guy in a Digital World» Martin Roth).

bpm 115. Темп задан.

“Кто ждёт в бездействии наитий, прождёт их до скончанья дней”

Завеса дрогнула. Войдём!

Молния

Молния нашла его, стоявшим у цератонии вплотную к стволу.

Признание уже прозвучало. Зефир подхватил его слова, и уносил их, прочь, скрывая от братьев Нота и Борея.

…

Воспоминанья, тени сна…

Я только странно повторяю

.....

Их было много. Но одною

Чертой соединил их я,

Одной Великой Красотою,

Чье имя: страсть и жизнь моя.

Небо.

Гром! Еще раскат! Анкор!

Тишина…

Мир замер. Агама замерла на мгновенье и посмотрела на дерево. Еще мгновенье. Она скрылась от дождя в укрытие.

Вдох.

И вы уже не видите ее, если отвели взгляд. Она убежала.

Только метроном. Было уже 120 ударов в минуту и вдруг… Пульс. Пульс затухает. Кровь остановилась в жилах.

Цитрусовый сад.

Он сошел на сушу с первыми лучами Солнца. Камни еще не нагрелись.

Перед тем как спуститься он смотрел в предрассветное небо, в след исчезающей Венере, стоя у самого борта. Первый луч сверкнул в капле росы. Он прошел еще полупустую площадь и свернул в улочку. Он знал куда он идёт. Он не торопился. Он чувствовал, что успевает.

Цветущий цитрусовый сад. Проходя в глубь сада, он дышит, глубоко и как будто с задержкой. Он хочет напитать этим ароматом всю свою плоть.

Морской, соленый воздух глубоко спрятался в нем.

Соль моря – будто память, страшное напоминание о тех слезах, которые ранили его детские глаза. В его глазах уже не было слёз, но они как будто были исколоты в уголках острыми иглами, ранящими его в сердце.

Он пришёл сюда за спасением.

Он внимателен, но он не замечает, что за ним наблюдают двое таких же, как он когда-то, юных.

Он их не слышит. А вот о чем они говорят:

Когда пришел Адонис?

Ты же знаешь, Эрос. Он приходит весной.

Ты скучный Антерос! Ты же знаешь, что я спрашиваю не для того, чтобы узнать время, когда корабль, на котором он отправился из Александрии, пришвартовался в порту Кирении.

Я знаю тебя, Эрос. Пообещай: ты не коснёшься.

Они не стали спорить дальше. Каждый стал думать о своём.

Но оба они сошлись лишь в том, что были поражены глубиной той печали, которая черной дырой сияла в его таких детских, но таких карих глазах.

Адонис протягивает руку и касается пальцами листьев и нежно, нежнее нежного чуть касается соцветий апельсинового дерева. Он нежен, он внимателен. Он не хочет пыльцу смахнуть одним движеньем. Он юн, но так серьезен.

Он почти прошёл через весь сад. Перед выходом он ненадолго остановился. Глубокий вздох. Пауза.

Агама смотрела на него с ветки. Ветка, нагретая в лучах солнца, указывала ему путь. Выйдя из сада, он взглянул на свои руки. Это не были руки мальчика, юноши. Это руки наемника, изрезанн