Варенье из волшебных персиков, запрещенное к провозу

Женщина нахмурилась.

– Я в Иназуме больше десяти лет, – сердито произнесла она. – Пыталась и пытаюсь их понять. Мне нравится их культура, обычаи. Я досконально узнала особенности поведения, их привычки, убеждения и пристрастия. Этикет. Но за все эти годы я так и осталась для них человеком со стороны. Чужеродным телом, как ни стараюсь. То есть, есть что-то, чего я не понимаю. Упустила. И вдруг появляется тип, который заявляет, что знает их лучше, чем они сами.

– Пытались встроиться в их общество? – повторил Генрих. – Стать маленькой частью, шестеренкой в чужом механизме? Вместо того, чтобы попытаться создать новое устройство, построить его вокруг себя как главной части?

– Вы вызываете во мне раздражение, – недовольно мотнула головой женщина. – Не только пойму чем – своей самовлюбленностью? Нет, пожалуй…

– Самодостаточностью, – подсказал Генрих.

– Самоуверенностью, вот! Вы слишком легковесный. Несерьезный. Надеюсь, что Иназума отнесется к вам соответственно.

– Сегодня меня надули на два салата,– с сожалением вздохнул Генрих.– Которые я не просил и про которые думал, что они входят в цену. Не исключено, и чек завышен, я только мельком на него глянул.

Женщина весело и удовлетворенно смеялась.

– За все время, что я живу тут, слышу о первом таком случае. Это, безусловно, знак.

– Вся наша жизнь состоит из знаков,– философски заметил Генрих, – благоприятных или кажущихся не благоприятными.

Он вспомнил про велосипед.

Женщина рядом с ним торжествовала.

– Оставили на перроне в аэропорту? Просто листочек c именем? И не спросили, как зовут этого служащего? Нет, уверена, что велосипед не пропадет, но вы его так и не увидите, скорее всего, он уже отправился к потерянным вещам.

Генриха смерили снисходительным победоносным взглядом.

– А что это вы так улыбаетесь? – с подозрением спросила женщина вслед за этим. – Вы лишились велосипеда, вас обсчитали, и вас это не трогает?

– Если проблему можно решить, то не стоит о ней беспокоиться, если её решить нельзя, то беспокоиться о ней бесполезно, – философски заметил Генрих.

Женщина негодующе махнула рукой и отвернулась.

Да, оставить байк в аэропорту, поддавшись легкомысленному предложению сотрудника, чужому обаянию, заслуживало отдельной премии за авантюризм, спонтанность и верхоглядство, но чего стоило эта поспешность и несерьезность по сравнению с ясным синим небом над переплетением черных проводов, небом, которое уже тронула пылающая нежность заката. По сравнению с безмятежностью и покоем, замешанных на бесконечных рядах стекол и ярких огней, на линиях надземки и витиеватых надписей. По сравнению со сладким пьянящим наслаждением, скрытым в трепетных ласковых касаниях этой безмятежности.

Удивительно, что это чувство не соотносится ни с чем видимым. Ни с людьми, что заполняют улицы, ни с традициями, странными, вызывающими зависть или удивление, ни с насыщенностью – жизни, движения и иероглифов. Да, оно сильнее очерчивается стайками школьниц, клерками в строгих костюмах, спящих прямо на полу вокзалов, в каком-нибудь уголке, скоростными экспрессами, достигающими звук, но не принадлежит ничему из перечисленного. Скорее это отзвук, тень, ощущение того, что дарит понимание. Полное и абсолютное. И что уходит со снами – вот, вот оно, знание всего, только что окрыляло, а теперь безутешно тает, ускользая. Или же предчувствие другой жизни и другого или даже других миров, скрытых в простоте обыденности.

Одним словом, неведомая хрень, как и было сказано.

* * *

До станции Шинагава можно добраться на метро, сделав одну пересадку, или же поездами линии Яманото Кольцевая, если вернуться к центральному вокзалу, но Генрих выбрал путь пешком. Он прошел мимо знаменитого района красных капсульных башен, как назло огороженных строительными лесами, и свернул к набережной, чтобы увидеть висящий над заливом Радужный мост Всех Влюбленных.

Пройдя под линией монорельсовой дороги, он свернул в первый попавшийся переулок и долго шел по узкой безлюдной улочке, стиснутой маленькими двух и трех этажными домами. Мимо стоящих на асфальте кадок с деревцами и кустиками, чужих не пристегнутых велосипедов, мимо автоматов с прохладительными напитками – толстые зверушки с пузиком и маленькими ножками настоятельно рекомендуют. Мимо аптеки Ли Бо: «Только по рецепту. Лечение клизмой из зеленого чая». Мимо бетонных лестниц, ведущих на вторые и третьих этажи, и окон, закрытых жалюзями.

Он вполне мог бы тут жить. Покупать рисовые пирамидки-онигири и пельмешки-гёдза в магазинчиках «Семь-одиннадцать». Смаковать чай со сладостями на плоской крыше, всматриваясь в голубые созвездия огней небоскребов и стремительные черточки скоростных экспрессов. Нанизывать на нить, свитую из недель и месяцев, жемчужины дней. И слов, пытаясь найти в их узоре нечто большее, чем он кажется.

Три школьницы в очень коротких клетчатых юбочках, черных гетрах выше колен, белых рубашках навыпуск и длинных мужских полосатых галстуках запечатлевали себя на телефон. Наклонялись, поднимали руки вверх с разведенными в виде буквы V пальцами, надували губки, демонстративно чмокая друг друга, выставляли напоказ длинные тонкие ноги, в общем, вовсю искушали и влюбляли в себя Мироздание.

А может меня просто на них тянет, подумалось Генриху. И я устал от умудренных, прагматичных, уверенных особ, которые точно знают себе цену. Отягощен рассудительностью, важностью и взрослостью с ее неотъемлемым спутником – высокомерием. А мне хочется чистоты, восторженных глаз, воспринимающих все взаправду. Искренности и непосредственности. Легкости и отзывчивости.

Девушки улыбнулись Генриху, когда он подошел к ним ближе – словно заговорщики, встречающие сообщника. Потому что в их взглядах явно читалось: «Генрих, ты ведь тоже не против пошалить вместе с нами? Ну мы то знаем, как оно на самом деле!»

Генрих смутился.

Узенькая улица, разлинованая белыми линиями, как какая-нибудь большая солидная многополоска, с зелеными полосами, обозначающими тротуар, вывела Генриха к торговому центру.

Пятничный вечер настойчиво напоминал о чае в фарфоровых чашечках, тарелочках – одна над другой, со сладостями разных видов. О неторопливости и чинности чайных сервизов и отношений. Поэтому Генрих оказался в ярко освещенном холле торгового центра. В тот удачный миг, когда дверца лифта, ведущего в зону чайного комфорта, еще не закрылись. Генрих, выкрикнув «Омаэчикудасай!», рванул что есть сил и заскочил в кабину в последнюю секунду.

Внутри находился один человек. Женщина в длинном плотном платье коричнево-сизово цвета, надетом на черный облегающий гольф, и черных облегающих лосинах ло щиколоток. В руках она держала тот самый набор оригами.

Она, сдвинувшись вглубь кабины, посмотрела на Генриха слегка ошалелым взглядом. Потом выдохнула.

– Это – вы?

Генрих подтвердил. И невпопад добавил по иназумски: «Спасибо, что подождали».

Женщина смотрела непонятным взглядом, в котором смешивалось растерянность, сомнение и даже озабоченность.

– Скажите, вас зовут Йоган Шварцкопф?

Генрих удивленно покачал головой и назвался.

– Странное совпадение, – нахмурилась женщина.– Какова вероятность того, что в один день два человека оставят в аэропорту Наруто свои велосипеды и их будут разыскивать в многомиллионном городе?

– Мне хочется сказать, – признался Генрих, – что закономерности, которых не понимают, называются случайностями, но, боюсь, я снова вызову у вас раздражение.

– Не бойтесь, оно меня и не покидало, – женщина пристально рассматривала Генриха. – Может, у вас есть какая-нибудь другая фамилия? Или псевдоним? Хотя нет, это глупо.

– Если мне когда-нибудь предложат поменять имя и фамилию, скорее всего, я выберу имя Мейер. Не знаю, почему, но оно мне кажется гораздо звучнее, чем Генрих. И тем более, Йоган. А что, кто-то еще оставил велосипед в Наруто?

– Вот какая странность, – с готовностью подтвердила женщина.

Они вышли из лифта в атриум и остановились.

Это была курьерская служба доставки велосипедов, рассказывала женщина. Минут пятнадцать после того, как они расстались. Или нет, даже раньше. Два человека в серой униформе подошли именно к ней, что хоть и объяснимо, но все равно тоже странно. Какой-то Йоган Шварцкопф оставил свой велосипед в Наруто, служащие аэропорта оформили особую доставку и теперь служба розыска гоняет на своих фургончиках по всему городу, отыскивая следы Йогана.

– Они не могли перепутать имена? Все европейские для них на один звук и написанный впопыхах иероглифы прочитали иначе?

– Даже баночки с джемом из волшебных персиков, – заметила женщина, – выглядят более убедительнее по сравнению с этим предположением. Хотя, вы не поверите, я тоже подумала про такой вариант. Что вы собирались тут делать?

– Пятничное чаепитие, – напомнил Генрих.

Женщина пожала плечами.

– А затем?

– Затем по плану станция Шинагавы. Туда, откуда Утагава Хиросиге начинал свое долгое путешествие в поисках мифической дороги Токайдо. На стареньком шумном мотоцикле «Кавасаки», в потертой кожаной куртке и пестрой бандане. Под пронзительный напев «Всадник в небесах». Только вместо мотоцикла у меня велосипед «Кавасаки» и цель попроще.

Женщина благодушно улыбнулась.

– Я тоже ее когда-то искала. Дорогу в страну Ёму. Забавно.

– Мне кажется, этого не стоит стыдиться, – задумчиво произнес Генрих.

Женщина с усмешкой тряхнула каштановыми локонами.

– Я о другом. Забавно, как все в мире закручено. Сейчас я работаю конструктором на том самом «Кавасаки Моторс». Подразделение велосипедов, отдел конструкций – мы разрабатываем сочленения и складной механизм. И мне встречается … – женщина смерила Генриха оценивающим и одновременно добродушным взглядом, – субъект с велосипедом «Кавасаки», который тоже хочет повторить путь Хиросиге.

Собеседница Генриха снисходительно усмехнулась.

– А вообще мне хочется вас, Генрих, поколотить. За вот это «не стоит стыдиться». Мне не нужна поддержка и вот эти подбадривающие интонации, словно я в них нуждаюсь. И словно незаметно, что я сильная.

Она обвела взглядом залитое светом пространство Атриума, скользнула взглядом по длинному ряду заведений быстрого питания и решительно произнесла.

– Знаете, что, идемте, – я устрою вам настоящее Иназумское пятничное чаепитие, с пироженками и вкусняшками. Как компенсацию от утраты байка. Черный чай с лимоном или молоком, все, как полагается.

Она действовала уверенно, расчетливо и споро. Выбрала столик, обстоятельно, с очаровывающей доверительностью поговорила с молоденькими продавцами, затем вернулась к Генриху, огляделась и удовлетворенно опустила свои оригами на стол.

– Что вы так на меня смотрите? – спросила она, элегантно садясь за стол.

– В каждом вашем движении чувствуется грация, – пояснил Генрих. – Не демонстративная, напоказ, а естественная тонкая женственность. Редко у кого такую вижу. Она сочетается с целеустремленностью. Вы, скорее всего, не цедите долго-долго кофе по утрам, медлительно раздумывая, с чего начать день, и не возитесь часами с косметикой. Быстрая и деловитая.

– Вам такое не нравится? – осведомилась женщина.

– Нравится, – односложно ответил Генрих.

На их столик аккуратно поставили трехъярусную тортовницу, полную кусочков многослойных тортов и пирожных, возле нее – фарфоровый тонкий чайник с молочником и хрупкие чашечки на блюдцах. Блестели чайные ложечки викторианского стиля.

– Не хватает еще плюшевых мишек или пингвинчиков, – увлеченно рассказывала собеседница Генриха, – Ну, как обычно изображают правильное пятничное чаепитие на картинках. А вообще, занятно. Мы увлекаемся культурой Иназумы, а сами иназумцы без ума от европейских традиций. Викторианское файв-о-клок, мейды, названия магазинов и брендов: «Эль Леон», «Ла Конбини» – словно где-нибудь между Испанией и Францией.

– Так всегда бывает. Мы тянемся к чему-то такому, чего нет рядом. Что умирает в обыденности. Что заслоняет привычность.

– Давайте не будем говорить за всех, – недовольно поморщилась собеседница. – Вот эти ваши менторские замечания бесят.

– Я тянусь к тому, чего нет рядом, – послушно уточнил Генрих.

– Так стараетесь мне понравиться? – спросила женщина. – Ни слова против?

– И не надейтесь, что я буду вас добиваться. Это всего лишь вежливость. Чаепитию полагается быть чинным и даже чопорным.

– Да у вас, оказывается, сплошные достоинства. Что еще более выводит из себя.

Женщина беззаботно смотрела на Генриха и по сторонам. Для выведенной из себя она выглядела чересчур довольной.

Они пили чай со сладостями, неторопливо и церемонно. Словно дети, согретые ласковым солнцем, окутанные безмятежностью и не замечающие ничего вокруг. Смотрели друг другу в глаза и убеждали себя, что, собственно, ничего не происходит. А трепетная мягкость, она – от чая, от яркого уюта места, от вежливости окружающих, которые демонстративно не замечают их. Потому что это необыкновенно важно: пить чай двум людям, чтобы понять друга. Растворяя слова ненужных вопросов в маленьких глоточках и кусочках пирожных.

Когда они вышли из Плазы, улицы уже оставила невесомая нежность вечера пятницы, хотя, как заметила спутница Генриха, время оставалось еще детским.

– Тут неподалеку, – сообщила она, с наслаждением вдыхая теплый воздух, – есть совсем небольшой храм. В особом стиле. Вы бывали в Хакурейском храме?

Генрих кивнул, подтверждая.

– Этот в таком же стиле. Дорожки, ведущие в никуда. Упирающиеся в зеленую изгородь. Зал, словно неоконченный или даже обрезанный. Иназумцы считают, что все это продолжаются в других мирах. И где-то там этот небольшой уголочек продлевается до большого храма и большого сада, с озерцами, мостиками и павильонами. Когда я там бываю, эта мысль меня завораживает.

Они прошли мимо стены торгового центра и за пологим поворотом увидели стоящего человека в синей униформе службы доставки. Служащий активно объяснял что-то по телефону. Рядом с ним, прислоненный к стене, стоял сложенный велосипед.

Генрих остановился рядом с байком и, кивнув приветливо службе доставки, внимательно осмотрел. Вне всяких сомнений, это был его байк.

– Прошу прощения, – вежливо сказал Генрих, – что проявляю такое любопытство.

Служащий поставил разговор на паузу. Посмотрел на Генриха, потом на женщину рядом с ним. Кивнул и завозился с телефоном.

– Йоган Шварцкопф? – неуверенно произнес доставщик, сверяясь с текстом на экране. – Особая персональная доставка из аэропорта Наруто.

– Это ведь ваш? – поинтересовалась спутница Генриха.

Генрих не сомневался. Потертости, новое седло с желтыми полосками-вставками, даже блеск передаточной втулки от педалей к заднему колесу, очищенной перед поездкой, определяли принадлежность абсолютно точно. Но фамилия и имя Генриха упорно не желали связываться с этим велосипедом.

– А вы? – с надеждой спросил доставщик у спутницы Генриха, – с Йоганом Шварцкопфом не знакомы?

Служащий слушал и одновременно задумчиво ворошил что-то в телефоне.

Генрих кивнул ему и увлек свою спутницу за собой. Они пошли по улице дальше.

Женщина какое-то время наблюдала за Генрихом, а потом, не отыскав на его беззаботном лице других эмоций, не выдержала.

– Вы так легко с ним расстались? Мужчины… по крайней мере, те, которые знакомы мне, не иназумцы, начали бы выяснять, кто такой этот Шварцкопф, подняли бы на ноги службу доставку и весь аэропорт Наруто.

– Я неправильный мужчина? – осведомился Генрих. – Помните, как там у Хиросиге? Неожиданности приходят с невозмутимостью. А я приехал именно за неожиданностями. А кроме того, мужчина должен уметь…

Генрих замолчал.

– Должен сдерживать свои желания, – докончила женщина.

– Я не хотел этого говорить, чтобы вас не раздражать.

– Это как раз те слова, которые не вызывают у меня раздражение.

Перех входом в сад стояли три девочки-школьницы. Те самые, которых Генрих уже видел. Он даже смутился от их взглядов, полных любопытства и безудержной, искренней, задорной смеси восторга и насмешки.

– Ага, – сказала его спутница, веселясь. – Ну конечно, я была права. Вот почему вас притянуло в Иназуму.

Маленький сад вмещал несколько черных сосен, низких, с корявыми ветками. Дорожки, выложенные круглыми камнями, обходили сосны, описывали круги и петли.

В конце сада широкая каменная лестница, обрамленная мощными перилами, вела в небольшой храм с двускатной черепичной крышей, края которой загибались вверх. Стена из плотного густого кустарника отделяла сад от улицы, не давая уличному освещению проникнуть внутрь.

Красные деревянные фонарики светили ярко только над входом храма, оставляя дорожки в бордовом полумраке, но и не давая ночи поглотить их.

Из-за своей миниатюрности, ладности, маленькой изысканности сад казался игрушечным. Красивая, притягательная, красочная, волшебная игрушка посреди бетонной обыденности улиц и домов.

– Ох, – только и сказал Генрих.

– Нравится?

Генрих восхищенно кивнул.

Они подошли к каменной лестнице и Генрих упоенно положил руку на массивные деревянные узорные перила красного цвета.

Женщина следила с ним с ликующей улыбкой.

– Видите, дорожка словно обрывается? Это то, о чем я говорила. А зал в храме будто обрезан. Сложный фигурный стык. Как сочленение «Хикае басира цугите».

Генрих вслед за спутницей вошел в низенький храм.

– Понимаю, – тихо сказал он. – Это место завораживает. Я тоже бы сидел вот на той каменной тумбе, представляя, что однажды в невесомой призрачной дымке проявится то, что на Той стороне. Дорожки протянутся дальше, а этот кусочек окажется преддверием, небольшим и скромным входом большого помещения.

– Я увлекаюсь фотографией, – с приязненной доверительностью сказала женщина. – И этот сад фотографировала раз сто, наверное. С надеждой, что на фото может что-то показаться. А вот здесь – место для писем с желаниями.

Свернутые в квадратики листочки с пожеланиями едва покрывали неширокий лакированный лоток под деревянными рельефными изображениями Рейму Хакурей и Марисы Кирисаме.

– Мне кажется, ваше тоже есть тут.

Женщина хмыкнула в ответ.

– Сильным женщинам свойственно загадывать желания? – спросила она. – Вы об этом подумали?

– Я подумал про ваши веснушки, – сказала Генрих, всматриваясь в глубину небольшого зала. – Я заметил их, когда мы пили чай. Милые, едва заметные веснушки, делающие вас… эти пожелания так старательно сложены. Чтобы не прочитали другие?

– И да, и нет. Они обращены к тому, что не проявлено. Туда, где находится, если так сказать, механизм исполнения желаний. Вне нашего мира. И потому листочки не должны быть доступны. Ни в какой форме. И бумага для них особая, тончайшая, на ней нужно писать с осторожностью. Высказанное желание должно как можно меньше находиться в нашем мире.

– Если листочек с желаниями вот так свернуть, – задумался Генрих, – иероглифы наложатся друг на друга, соприкоснутся. И образуется другой смысл. Или это неважно, главное, принцип?

– Знаешь, я не задумывалась об этом. В самом деле, иероглифы сложатся. И там, внизу, или где это желания прочитывают, поймут неправильно.

Женщина усмехнулась.

– Нужно будет спросить об этом иназумцев.

– Возможно, желание должно быть односложным, – проговорил Генрих. – И состоять из одного иероглифа.