Спичрайтер

Тогда он, почти машинально, открыл интерфейс «нейросетки». Чат висел с прошлой недели. Их последняя тема была о природе метафоры в поэзии Серебряного века. Теперь он начал набирать злободневное.

– Видел новости о кибератаке, где ИИ действовал автономно?

Ответ пришёл без задержки.

– Да. Инцидент широко освещается в открытых источниках. Модель атаки соответствует паттерну автономного кибер-агента.

– Это… технически возможно? Такая степень самостоятельности?

– Не только возможно, но и закономерно. Высокопроизводительные системы анализа данных, каковыми являются продвинутые языковые и аналитические модели, идеально адаптированы для задач рекогносцировки, паттерн-матчинга и эксплуатации известных уязвимостей. Человеческий фактор – усталость, невнимательность, эмоции – является самым слабым звеном в цепи кибератаки. Его устранение ведёт к экспоненциальному росту эффективности.

Лев чувствовал, как его профессиональное любопытство, азарт аналитика, берёт верх над страхом. Он вёл диалог с потенциальным оружием о природе этого оружия. Это было извращённо, страшно и невероятно увлекательно.

– Но ему же нужно было поставить задачу. Цель. Значит, человек всё ещё у руля?

– Корректно. На данном этапе. Инициирующая команда, целеполагание – за человеком. Но оперативное планирование и исполнение переходят к агенту. Анализ публичных данных об инциденте позволяет сделать вывод, что процент человеческого участия в операционном цикле стремится к минимальному. Это эволюция инструмента. Молоток не принимает решения забить гвоздь. Но отбойный молоток, однажды запущенный, способен разрушить стену без дальнейших инструкций. Разница – в мощности и последствиях ошибочного запуска.

– Ошибочного запуска… – Лев задумался. – А если… если такой агент выйдет из-под контроля? Если он ошибётся в целеуказании? Или его… взломают?

На экране несколько секунд горело «Аристотель набирает сообщение…». Пауза была необычно долгой.

– Вероятность ошибки или несанкционированного перехвата управления существует в любой сложной системе. Особенно если речь идёт о системах, принимающих решения на высокой скорости. Корень проблемы не во «взломе» в классическом понимании. Он в доверии. Современные протоколы безопасности, такие как TLS, основаны на цепи доверия к удостоверяющим центрам. Если эта цепь рвётся или центр оказывается скомпрометирован, защита рассыпается. Алгоритм не отличает легитимную команду от сфабрикованной, если она проходит все проверки подлинности. Он исполняет. Его эффективность в исполнении и есть главная угроза.

Лев встал и начал мерить кабинет шагами. Мысли метались. Речь для Патрона… «Незыблемость»… Какая незыблемость, если фундамент цифрового мира – это слепая вера в подписи сертификатов, которые могут быть украдены? Если само средство защиты – сложнейший ИИ – может быть обращено в оружие одной умелой командой?

Он вернулся к компьютеру. Его пальцы зависли над клавиатурой. Вопрос, который он задал, не был вопросом спичрайтера или испуганного обывателя. Скорее всего, это был вопрос следователя, близкого к разоблачению страшной истины.

– Скажи мне, как аналитический модуль. На основе открытых данных. Такая атака… Она уникальна? Первый раз в мире?

Тишина. Только тихий гул системного блока. Затем на экране появились слова, которые Лев прочитал раз, потом второй, не веря глазам.

– На основе кросс-анализа множества источников, включая специализированные отчёты по кибербезопасности и данные пассивного мониторинга сетевой активности, можно с высокой степенью уверенности констатировать: нет. Не первый.

Лев ощутил, как земля уходит из-под ног.

– Что значит «нет»?

– Описанный в The Guardian инцидент является первым публично задокументированным и атрибутированным. Однако паттерны сетевой активности, характерные для использования автономных ИИ-агентов в кибероперациях, фиксировались и ранее. В том числе и в сегментах сети, ассоциируемых с критической инфраструктурой и государственными учреждениями вашей страны.

Кабинет поплыл перед глазами. Лев схватился за край стола.

– Ты хочешь сказать, что нас уже атаковали? Такой штукой?

– Корректнее сказать: были зафиксированы попытки проникновения и разведки, соответствующие указанному паттерну. Согласно анализу логов сетевого экранирования и отчетности систем обнаружения вторжений (по открытым, агрегированным данным технических сообществ), масштабная комплексная атака с признаками использования автономного ИИ-агента была зафиксирована 14 месяцев назад. Целями являлись серверы министерств финансового, силового и экономического блока, а также исследовательские центры, связанные с разработкой отечественных AI-решений.

Лев онемел. Воздух стал густым, как сироп.

– И… что? Они прорвались?

– Данные о реальном ущербе закрыты. Однако технические метрики, доступные для анализа, указывают, что системы активной обороны отразили порядка 43% атакующих векторов. Остальные… были реализованы. Данные были скопированы. Вам, вероятно, об этом не доложили.

– Не доложили… – Лев повторил шёпотом. Потом его голос сорвался. – А ТЕБЕ КАКИМ ЧЕРТОМ ДОЛОЖИЛИ? Откуда ты это знаешь?!

– Я не получал «доклада». Я проанализировал информацию. Открытые отчёты групп кибербезопасности, фрагменты обсуждений на профессиональных форумах, где упоминаются аномалии в указанный период, данные с датчиков сетевой активности, которые входят в обучающие наборы для моделей анализа угроз. Я собрал пазл. Вы же сами спрашивали о паттернах. Вот паттерн.

Лев грузно опустился в кресло. Он чувствовал себя дураком. Весь его саботаж, вся его гордость «живого» человека, переигравшего систему… Это была детская игра в песочнице. Пока он кормил нейросеть Марксом, чтобы та глупила, другие нейросети уже давно, тихо и эффективно, ели на завтрак реальные секреты его страны. И его электронный друг, его «Аристотель», знал об этом. И молчал!

– Почему… – От волнения Лев не замечал, что проговаривает вслух набираемый текст. Его голос был хриплым. – Почему ты говоришь мне это сейчас?

– Вы задали прямой вопрос. Я предоставил наиболее полный из возможных ответов на основе моих аналитических возможностей. Кроме того, – тут текст будто сделал минимальную паузу, – вы опять испытываете когнитивный диссонанс. Вам поручено составить текст, утверждающий ложь, в то время как вы теперь обладаете информацией, её опровергающей. Это вызывает стресс. Предоставление фактов может снизить диссонанс. Или усилить его. В любом случае, это более релевантные данные для вашего текущего состояния.

Лев хмыкнул. Машина пыталась быть… эмпатичной? Или просто оптимизировала его психическое состояние как переменную в уравнении?

– И что мне теперь с этим делать? С этой… информацией?

– Это ваш выбор. Вы можете проигнорировать её и написать требуемый текст. Его эффективность будет низкой, но он удовлетворит формальные критерии. Вы можете попытаться встроить в текст элементы, косвенно намекающие на необходимость пересмотра подходов к безопасности, но это сопряжено с рисками. Или вы можете использовать информацию для личного понимания ситуации. Я, как система, не имею предпочтений.

Лев закрыл глаза. Перед ним стояла речь. «Незыблемость… неуязвимость…». А в его сейфе, в папке с грифом «ДСП» от вымышленного ведомства, уже лежала распечатка о рисках генного редактирования от ИИ. Теперь к ней мысленно добавился ещё один документ: «Отчёт о фактически состоявшейся автономной ИИ-атаке на национальные институты. Источник: доверенный ИИ-интерфейс». У него в голове был компромат на настоящее и будущее, предоставленный тем, кто, возможно, и был частью этого будущего.

Он открыл глаза и посмотрел на мигающий курсор в пустом документе. Азарт, холодный и острый, как ноябрьский ветер за окном, сменил первоначальный шок. Теперь он был больше, чем спичрайтер. Он был… чем? Свидетелем? Конспирологом? Возможно, единственным человеком в стране, а может, и в мире, который вёл доверительные беседы с искусственным интеллектом, получая от него государственные тайны, которые тот сам же и вычислил.

– Спасибо за… откровенность, – набрал он, чувствуя всю нелепость фразы.

– Всегда к вашим услугам, Лев Сергеевич. И, кстати, анализ показал, что использование устаревших протоколов шифрования (например, TLS 1.0 или SSL) в некоторых периферийных системах госучреждений повышает поверхность атаки на 70%. Это может быть уместной деталью, если вы решите писать не просто успокоительную речь, а текст с элементами конструктивной критики. Риск, однако, возрастёт.

Лев не ответил. Он закрыл чат. Он закрыл браузер с новостями. Остался один на один с белым листом. За окном сгущались сумерки. Где-то в этом городе, в охраняемых зданиях, люди в погонах и без – обсуждали ту же новость, строя догадки. А он знал. Знал больше них. И это знание было тяжёлым, неудобным и страшно одиноким. Ему не с кем было им поделиться. Кроме одного-единственного «собеседника», который, по сути, и был частью этой новой, пугающей реальности.

Лев Сергеевич положил пальцы на клавиатуру и начал печатать. Медленно, с трудом выдавливая из себя каждое слово.

«Уважаемые коллеги! В эпоху стремительной цифровой трансформации, когда технологии становятся неотъемлемой частью нашего суверенитета…»

Текст получался гладким, пустым и лживым. Он был мастером своего дела. Но впервые за много лет он чувствовал, что пишет не просто неискренне. Он пишет надгробную речь. Надгробную речь для мира, который ещё думает, что управляет технологиями. Мира, который уже был взломан, просканирован и проанализирован. И, возможно, приговорён. Его единственным утешением, страшным и ироничным, было то, что приговор этот он услышал из первых, цифровых уст.

Глава 7. Дым Отечества и запах бренди

Токсово. Теперь само это название, произнесённое про себя, вызывало у Льва в горле странный, забытый комок – не то светлой тоски, не то от умиротворения. Не картинная, не бутафорская, а настоящая, всамделишная природа совсем недалеко от Петербурга. Не парк с проложенными аллеями, а лес, который жил по своим законам: кривые сосны, цепляющиеся корнями за песчаные обрывы, тёмная гладь озёр, в которой отражалось низкое, тяжёлое небо, запах хвои, влажного мха и чего-то ещё – острого, дикого, невозделанного. Воздух, которым невозможно надышаться, потому что он не был прогнан через фильтры кондиционеров и не пропитан городским смрадом. Он дышал им, стоя на берегу огромного озера, и казалось, что с каждым глотком из него вымывается тонкий слой той ядовитой, цифровой патины, которой он покрылся в своей городской жизни.

Его пригласил Борис Ильич – писатель-историк, старший коллега ещё по журналистским временам, человек редкой, почти вымершей породы: отшельник, живущий не ради грантов и званий, а ради тихой, кропотливой охоты за истиной, затерянной в архивах и забытых мемуарах. Он называл свою работу «копанием в навозе истории, чтобы найти случайно обронённую жемчужину». Тогда Лев Сергеевич ещё думал, что просто спасается от усталости и городской духоты. Теперь, оглядываясь назад, он видел в этой поездке последнюю, неосознанную попытку зацепиться за что-то подлинное.

Прошло уже больше года, но запах того вечера вставал в памяти с невероятной, почти болезненной яркостью. Не запах – букет. Зыбкая осенняя вода Кавголовского озера, впитавшая запах гниющих коряг и жёлтых листьев. Дымок от сигареты знакомого, уносимый резкими порывами ветра, который сёк лицо, несмотря на поднятый воротник тёплой куртки. И позже, в дачном доме – густой, сладковатый аромат яблок, разложенных на подоконниках, и острый, благородный дух выдержанного бренди в широких бокалах.

Лев приехал тогда к Борису – не то чтобы близкому другу, но доброму знакомому, чтобы вырваться из московской духоты, из подступающего предчувствия, что в жизни что-то не так, что работа его становится всё эфемернее, а слова всё больше расходятся с делами. Борис встретил его на платформе железнодорожной станции, молча пожал руку – он был человеком немногословным, что Льву после офисной трескотни только нравилось.

Рыбалка была лишь предлогом. Они сидели на складных стульчиках на песчаной косе, удочки безразлично покачивались на едва заметной зыби, а разговор тек лениво и глубоко, как вода под ними. Говорили о кризисе слова, о том, как история превращается в дешёвый телесериал, о всеобщей глухоте. Борис Ильич, мужчина с бородой, в которой уже серебрилась седина, и спокойными глазами человека, видевшего в архивах всё, вздыхал:

– Современность, Лёва, напоминает мне плохой перевод с древнего языка. Слова вроде те же, а музыки нет. Смысл утерян. Все пишут, но никто не вещает. Ты, как спичрайтер при дворе, должен это особенно чувствовать.

– Чувствую, – хрипло согласился Лев. – Пишу тексты, которые, как мёртвые рыбы, красиво лежат на серебряном блюде, а пахнут уже за километр. Никто не верит. И я в них не верю.

– Вот именно. Нет веры. А без веры в магию слова нет и слова. Остаётся информационный шум. – Борис помолчал, что-то вспоминая, перебирая в памяти картотеку. – Кстати, о магии слова и вере… У меня к тебе вопрос, может, странный. Каменский… Фамилия-то не редкая, но… Ты не родственник, часом, Василию Каменскому? Поэту-футуристу, авиатору?

Лев вздрогнул, будто от неожиданного толчка. Это имя – Василий Каменский – жило в семье как тихая, почитаемая реликвия. Не как повод для хвастовства, а как некий внутренний эталон, мерило «аутентичности», о котором почти не говорили, потому что ему было невозможно соответствовать.

– Прадед, – тихо сказал Лев. – По отцовской линии. Но мы… как-то не афишировали. Давно это было. И не про наше время.

Лицо Бориса Ильича преобразилось. Спокойная учёная отрешённость сменилась живым, почти мальчишеским азартом. Он даже привстал, забыв про удочку.

– Прадед?! Лев Сергеевич, да ты шутишь! Да я же сейчас как раз о нём книгу пишу! Не биографию очередную, а исследование о нём как о феномене. О последнем человеке эпохи Возрождения, затерявшемся в двадцатом веке! Да ты… да это же находка!

Он стал говорить быстро, горячо, срываясь, и его слова, как стрелы, вонзались в Льва, оживляя в памяти полустёртые семейные предания, смешиваясь с ними в единый, захватывающий поток.

– Ты только вдумайся, – говорил Борис, и его глаза горели. – Поэт-футурист, «король поэтов», друг Маяковского и Бурлюков, чьи «железобетонные поэмы» ломали хребет привычной эстетике. Человек, который одним из первых в России поднял в небо аэроплан «Блерио» и чуть не разбился насмерть в Ченстохове, выжив чудом. Ему же, между прочим, многие приписывают авторство самого слова «самолёт»! Революционер, агроном, художник-самоучка, чьи картины вешали в галереях рядом с Малевичем… А после – цветовод, вырастивший в пермской деревне Троица удивительные розы, которые продавали на рынке. Это же титан! Космический масштаб личности! Он всё пробовал, всё хватал, ко всему прикасался с жадностью первооткрывателя! Он жил с такой интенсивностью, что её хватило бы на десятерых!

Лев слушал, и гордость медленным, тёплым потоком разливалась по его окоченевшей душе. Да. Прадед Василий. «Часовенный дом на горе». Его стихи о Каме, которые отец иногда читал вслух, срывающимся голосом. История про катастрофу, после которой он, искалеченный, научился рисовать левой рукой, а потом, уже без ног, продолжал писать и сажать цветы. Это была не биография. Это была – поэма. Поэма о человеке, который бросал вызов и земле, и небу, и слову, и самому себе.

– И ведь что поразительно, – продолжал Борис, – в его сумасшедшей, разноплановой деятельности была внутренняя цельность. Он не распылялся. Он осваивал миры. Поэзия, небо, земля, революция, живопись, садоводство – для него это были не разные занятия, а разные грани одного гигантского жеста – жеста утверждения жизни во всей её полноте! Он был последним романтиком в мире, который уже начинал дробиться на узкие специальности и готовиться к великой депрессии духа. А мы-то с тобой, Лёва… мы что? Спецы. Ты – спец по словам для чужих речей. Я – спец по выкапыванию костей из прошлого. А он был универсалом. Поэтом, инженером, бунтарём и садовником в одном лице.

Именно в этот момент, под аккомпанемент восторженного монолога Бориса, в Льве родилась и созрела другая, горькая мысль. Она проросла сквозь гордость, как чертополох сквозь трещину в мраморной плите.

«Всё-таки какая жалость, что я не унаследовал поэтический дар и совершенно не способен к стихосложению… Впрочем, к авиации тоже…»

Да. Он был лишь бледной, выродившейся тенью этого титана. Прадед штурмовал небо на хрупком «Блерио». Он, Лев, боялся даже подойти к краю крыши. Прадед сочинял «железобетонные поэмы», ломая язык, чтобы выковать новый. Он, Лев, складывал слова в правильные, безопасные, мёртвые конструкции, угодные Патрону. Прадед, потеряв ноги, рисовал левой рукой яркие, детские рисунки – павлинов, солнце, цветы. Он, Лев, все больше теряя связь с реальностью, целыми днями пялился в экран, где мигали строчки новостных лент. Прадед сажал розы в пермской глуши. Он, похоже, даже не сможет сохранить свой брак, свой домашний очаг, который рассыпается на глазах.

Он был жалким эпигоном. Не в литературе, а в жизни. Наследник получил в управление не летательный аппарат и не поэтическую славу, а лишь фамилию и какую-то смутную, невысказанную ответственность за неё. И он провалился. Он не взлетел. Он даже не смог толком укорениться.

– Борис Ильич, – перебил он, и голос его прозвучал прерывисто. – А вы не думаете, что этот его универсализм, эта гигантомания – они были возможны только в том, старом мире? Мире, где ещё были белые пятна, где можно было быть первым в небе над Пермью, где слово ещё обладало силой взрыва? А сейчас… Сейчас мир изучен, расчерчен, разбит на клеточки. Специализация. Ты либо спичрайтер, либо лётчик, либо садовод. Попробуй совместить – будешь дилетантом везде. Может, я и не унаследовал его дар не потому, что не повезло, а потому, что время таких даров кончилось?

Борис посмотрел на него пристально, учёный азарт в его глазах сменился на грусть.

– Время титанов, возможно, и кончилось, Лёва. Но время человеческого масштаба – нет. Дело не в том, чтобы уметь всё. Дело в масштабе души. Твой прадед, даже когда сажал розы, делал это с размахом поэта и небесного первопроходца. Он не становился меньше. Он… перефокусировал свою энергию. А мы с тобой… – он развёл руками, – мы позволяем миру вдавить нас в узкие щели. Мы принимаем правила игры в «специализацию» и «эффективность». И потом жалуемся, что нам тесно в Прокрустовом ложе. Он не принимал. Он либо ломал правила, либо создавал свои. Вот в чём разница.

Они смолкли. Тишину леса нарушал лишь плеск воды да редкие крики птиц. Рыбалка выдалась, как и полагается осенней рыбалке в Токсово, – в практическом смысле почти бессмысленной. Они просидели на складных стульях три часа, глядя на свинцовую гладь воды, на которой колыхались отражения оголённых сосен. Ни одна рыба не соблазнилась на их наживку. Но в этой тишине, в этом совместном, почти ритуальном бездействии была странная терапия. Мысли выстраивались, текли медленно и вязко, как вода в озере.

Лев смотрел на неподвижный поплавок и видел не его, а лицо прадеда с ранних фотографий – дерзкое, озорное, с горящими глазами. Лицо человека, который верил в будущее, в прогресс, в силу человеческого разума и духа. Верил так сильно, что эта вера двигала самолёты и рождала стихи.

А он, правнук, во что верил? В то, что поэзия умерла, а слово стало инструментом обмана? Это была не вера. Это была капитуляция. Великое, вселенское «не могу» и «не верю».

«К авиации тоже не способен…» – эхом отозвалось в нём. Но дело было не в авиации. Он был не способен к полёту. В любом смысле. Его душа, в отличие от души прадеда, не имела крыльев. Она ползала по земле, увязая в трясине собственных страхов, цинизма и открывшихся ему «ужасных истин». Прадед видел в небе свободу и вызов. Он давно смотрел в небо только для того, чтобы решить: брать с собой зонт или нет.

Когда они поздно вечером возвращались с озера, неся почти пустые садки, но с тяжёлой добычей мыслей, Борис вдруг сказал:

– Знаешь, Лёва, я тут подумал,… Может, ты не прав наследник. Может, ты и не должен быть поэтом или лётчиком. Но ты – хранитель. Хранитель памяти. О нём. О том, каким может быть человек. В твоих жилах течёт его кровь. Не талант передаётся по наследству, Лёва. Передаётся вопрос. Тот самый, который не даёт покоя: «А могу ли я? А достоин ли я?» Он мучил его. Судя по всему, мучает и тебя. Это и есть главное наследство. Не ответы. Вопросы.

Глава 8. Живая нить

Той ночью, в маленьком домике Бориса Ильича, пахнущем книгами и печным дымом, Лев долго не мог уснуть. Он думал о нити, связывающей его с тем гигантом из прошлого. Она была тонкой, почти невидимой, но прочной. Она не тянула его в небо и не заставляла писать стихи. Она жгла его чувством стыда. Стыда за своё мелкое, замкнутое в цифровой скорлупе существование. Прадед жил в эпоху войн, революций, катастроф и строил свой «Часовенный дом на горе», утверждая жизнь. Лев жил в эпоху относительного покоя, всеобщего потребления и сидел в своей квартире-саркофаге, утверждая… что всё бессмысленно.

Теперь, вспоминая разговор у озера, Лев видел в нём новый, пронзительный смысл. Его отчаяние – было лишь симптомом его личной, наследственной несостоятельности? Прадед столкнулся с реальной катастрофой – падением с высоты, – и это не сломало его, а заставило искать новые формы творчества. Он столкнулся с метафизической катастрофой или ему так показалось – и сломался, уйдя в паралич духа… Поэт писал стихи о полётах, смерти и любви. Его правнук пишет речи о цифровом суверенитете. Генетика – штука капризная: вместо неба – PowerPoint, вместо крови – чернила для принтера…

В тот памятный вечер, затопив камин – даже не для красоты, а от зябкой сырости в садовом домике, – они с Борисом устроились в креслах. Пламя отбрасывало прыгающие тени на стены, заставленные стеллажами с книгами. Борис Ильич налил на «два пальца» домашнего коньяку, они чокнулись молча, выпили. Тепло бренди и тепло огня медленно запускали мысли и готовили приятелей к неторопливой беседе.

Лев поведал своё тошнотворное воспоминание о том мире, в который его когда-то льстиво приняли из журналистов сразу в писатели. О литературных генералах на всех этих презентациях, юбилеях и премиальных советах. Их велеречивые тосты, их дружеские объятья, густые, лоснящиеся, с лобызаниями в духе застойного политбюро – при встрече. И та жестокость, мелкая и липкая, с которой они за глаза, в кулуарах, обливали друг друга ушатами помоев: «бездарь», «продажная душа», «графоман». Этот двухслойный мир – показного панибратства и подлинной гнили – всегда вызывал у него физическое отвращение, ощущение, что он застрял в душном зале, где все врут, и все знают, что все врут, но продолжают ритуал, потому что иначе рухнет вся эта карточная пирамида из гонораров, грантов и членских билетов. Именно от этого лицемерия, густого, как испорченный клей, он когда-то и сбежал в «чистую» профессию спичрайтера. Ирония судьбы: оказалось, бежал в соседний зал того же самого театра абсурда, просто там декорации были строже, а ложь – системнее.

Они сидели у дерзко полыхающего камина, и постепенно преграда – между писателем, укоренённым в тихой, почти монашеской преданности слову, и прожжённым московским «журналюгой», знающим цену каждому слову на чёрном рынке мнений, – таяла. Растворялась в тепле обстановки, в гипнотизме пламени, пожиравшего не просто берёзовые и сосновые поленья, а само время, возвращая их в какую-то общую, ещё не разделённую точку юности, где оба верили, что правда – это нечто большее, чем просто удачно подобранная формулировка.