Требуется натурщик. Любовь не предлагать

– Ты жива, сокровище нации? – его голос прозвучал прямо над её ухом, и Полине показалось, что по позвоночнику пробежал электрический разряд. Он заглянул в её пакет и спросил: – Решила, что пятилитровка краски – это лучший аксессуар? Погоди, выброшу мешки и помогу поднять на этаж.

Полина резко отстранилась, чувствуя, как щёки вспыхивают ярче кадмия красного.

– Я сама! – выпалила она, судорожно поправляя сползшую лямку сарафана. – Не надо меня так бесцеремонно хватать!

– Не надо? – Макс усмехнулся, глядя на неё сверху вниз. – Ну извини, в следующий раз дам тебе красиво размазаться по ступенькам. Будет такой современный стрит-арт.

– Очень смешно, – огрызнулась Полина. Она поудобнее подхватила свой пакет и, желая поскорее скрыться с глаз этого невыносимого спасителя, рванулась мимо него в подъезд.

Но в этот момент удача окончательно её покинула. Ручки пакета с тяжёлой банкой оторвались, банка рухнула к их ногам, и крышка – о, ужас! – не выдержала.

Раздалось сочное «чпок», и из-под крышки вырвались красивые брызги «Королевского синего».

Несколько ярких брызг веером разукрасили рабочие штаны Макса. Ещё пара капель улетела Полине на коленки и подол белого сарафана.

Макс замер, глядя вниз. Полина застыла, прикрыв рот ладонью.

– Ой… – только и смогла выдавить она.

– Ой? – Макс медленно поднял взгляд на Полину. – Лисицына, это что, твой способ пометить территорию?

– Это акрил! – в панике запричитала она. – Его надо немедленно смыть, пока не засох! Снимай!

– Что?! – Взлетевшие вверх брови Макса предприняли попытку встретиться с линией роста волос надо лбом.

– Штаны снимай, идиот! – Полина почти перешла на крик. – Если засохнет – это навсегда! Это же королевский синий, он въедливый, как твоя натура!

Макс посмотрел на её перепуганное лицо, потом на синие пятна. Его губы дрогнули в какой-то странной полуулыбке.

– Прям тут? Уверена? – Макс демонстративно взялся за пояс своих пыльных спортивных брюк, в которых работал. – Кутузовский проспект, конечно, видел многое, но мужской стриптиз прямо в полдень… Поля, ты считаешь, что наши соседи к такому готовы?

Полина застыла. До неё только сейчас дошло, что она стоит посреди оживлённой улицы и требует от мужчины прилюдного разоблачения. Мимо них как раз проходила пожилая дама из соседнего подъезда с крошечным йоркширским терьером. Дама затормозила и с интересом уставилась на развернувшуюся драму.

– А я говорила, что художники – люди вольных нравов, – осуждающе сообщила она терьеру.

Полина почувствовала, как краска (на этот раз не синяя, а густо-пунцовая) заливает ей даже уши.

– Не тут! – прошипела она, хватая Макса за предплечье. Его кожа была горячей, и Полина тут же отдёрнула руку. – В подъезд! Заходи в подъезд, быстро!

Она буквально впихнула озадаченного Макса в прохладный сумрак холла и втащила пакет с несчастной банкой, стараясь не изгваздаться ещё больше.

– Так, – Полина тяжело дышала, глядя на пятна на его штанах. – У тебя есть примерно три минуты, пока акрил не превратился в резину. Беги к себе и… я не знаю, засунь штаны в холодную воду! И потри щёткой! Сильно потри!

Макс посмотрел на неё, потом на синий веер на своём бедре. Он не выглядел расстроенным. Напротив, в его глазах плясали черти.

– Слушай, Лисицына, – он шагнул к ней, заставляя Полину вжаться в стену, где должны были висеть почтовые ящики. – А ты в курсе, что порча имущества – это административка? А штаны, между прочим, импортные. Специальная ткань. Была.

– Я возмещу! – выпалила она, хотя прекрасно знала, что на её карте осталось денег ровно на три пачки лапши и один латте.

– Возместишь? – Макс окинул её взглядом, задержавшись на синих каплях, украшавших её коленки. – Ловлю на слове. Посмотрим, как ты будешь отрабатывать долг по «Королевскому синему».

Он подмигнул ей и, насвистывая какой-то подозрительно бодрый мотив, вышел на улицу к своим мусорным мешкам.

Полина осталась стоять в тишине подъезда. В воздухе по-прежнему пахло его парфюмом и катастрофой. Она посмотрела на свои босоножки, тоже помеченные синим, и сползла по стенке.

– Отрабатывать… – простонала она, закрывая лицо руками. – Господи, Полина, ты только что предложила соседу снять штаны прямо на улице. Кажется, падать ниже тебе уже некуда.

Она ещё не знала, что через пару часов совершит и не такое.

Полина на негнущихся ногах поднялась к себе, втащила многострадальную банку, похожую на жертву дорожно-транспортного происшествия, и заперлась на все замки.

Первым делом она бросилась к раковине. Вода в мансарде шла с капризным шипением, чередуя ледяную струю с кипятком. Полина яростно тёрла коленки мочалкой, но «Королевский синий» держался крепче её веры в светлое будущее.

– Гадство. Придётся растворитель тратить, – злилась она, глядя на свои ноги, которые теперь выглядели так, будто она только что раздавила коленками дюжину смурфиков. – Хам. Нарцисс. «Отрабатывать» сказал…

Она швырнула мочалку в раковину и прошла в центр комнаты. Попыталась взглянуть на холст, но «Кото-Аполлон» больше не вызывал ничего, кроме глухого раздражения. Перед глазами стоял не мультяшный кот, а реальный Макс в тот момент, когда его футболка натянулась на плечах, и он перехватил её за талию…

Полина тряхнула головой, отгоняя наваждение, и вцепилась в блокнот. Рисовать она не могла. Руки дрожали. Но творческий зуд требовал выхода.

В этот момент за стеной снова запел перфоратор. Но на этот раз звук был другим: коротким, дробным. А потом… Полина замерла. Сквозь шум стройки донеслось низкое, уверенное мурлыканье. Макс насвистывал. И не что-нибудь, а «Танец рыцарей» Прокофьева.

– Серьёзно? – Полина в изумлении прижала ухо к стене. – Работяга со знанием классики?

Любопытство, это проклятие всех художников, пересилило гордость. Полина прихватила блокнот, карандаш и на цыпочках подошла к входной двери. Осторожно приоткрыла свою дверь и высунула нос в коридор. Тихо. Пусто. Только из сорок второй доносится бодрый свист без аккомпанемента перфоратора.

Полина, затаив дыхание, прокралась к чужому порогу. В щель между косяком и чуть приоткрытой дверью было видно ровно столько, сколько нужно, чтобы у художника случился эстетический инфаркт.

Макс был без футболки. Неужели «Королевский синий» угодил и на неё и заставил его разоблачиться? Или всё дело в жаре?

Он стоял спиной ко входу и зачищал стену в коридоре квартиры шпателем. Лопатки двигались под кожей так, словно на них прежде росли крылья ангела, свет из окна ложился на рельеф позвоночника, создавая глубокие, бархатистые тени. Пыль, витавшая в воздухе, работала как идеальный софтбокс, смягчая контуры и превращая обычный ремонт в сцену эпохи Возрождения.

– О боже, – выдохнула Полина едва слышно.

Она опустилась на корточки прямо в коридоре, пристроив блокнот на колене. Карандаш залетал по бумаге с бешеной скоростью.

Штрих – разворот плеч. Ещё штрих – напряжённая мышца шеи. Она рисовала жадно, даже с яростью.

Это было оно. То самое «живое мясо», которого требовал профессор. Только это «мясо» умело язвить, знало её фамилию и обладало катастрофическим обаянием.

Макс внезапно остановился, перестал насвистывать и потянулся. Его руки взметнулись вверх, демонстрируя идеальную линию пресса и те самые зубчатые мышцы по бокам, которые Полина никак не могла запомнить по учебнику анатомии.

– Так вот ты какой, большой секрет профессора Григорьева, – прошептала она, исполняя финальный аккорд в наброске.

В этот момент Макс резко обернулся к двери, словно почувствовал на себе взгляд. Полина запоздало вскочила и отпрянула в сторону.

Сердце ухнуло в пятки.

– Лисицына, я надеюсь, ты там не полицию вызываешь? – громко крикнул он, не подходя к двери. – А то у меня тут как раз штаны сохнут, будет неудобно!

Полина прижалась спиной к стене в коридоре, сжимая блокнот так, будто в нём была нарисована карта острова сокровищ, а не этюд с обнажённой мужской спиной. Её щёки горели.

Она только что шпионила за полуголым мужиком в подъезде сталинки. Официально: она достигла дна.

Но, взглянув на свой набросок, Полина вдруг поняла: это дно – самое вдохновляющее место в мире.

Она проскользнула обратно в свою мансарду и прошла к окну, чтобы при солнечном свете рассмотреть случайный труд.

С серой бумаги на неё смотрел ОН. Даже в нескольких рваных линиях угля чувствовалась эта невыносимая уверенность.

Взгляд Полины упал на барную стойку, служившую кухонным столом, где рядом с каменным круассаном лежало уведомление от ТСЖ. Красный штамп ехидно подмигивал ей.

– Десять дней, – прошептала она. – Десять дней до позорного статуса «бомж-художник».

Она перевела взгляд с наброска на квитанцию и обратно. Нанять профессиональную натуру – это три тысячи за сеанс. Минимум пять сеансов. У неё на карте – цена того самого разлитого акрила и дырка от бублика. Иващеев-Кащеев наверняка уже дырявит пиджак под медаль грантополучателя.

– Ну уж нет, – Полина решительно выпрямилась. – Если этот Аполлон с перфоратором всё равно вторгся в мою жизнь, пусть хотя бы поможет её восстановить.

Она подошла к большому зеркалу в тяжёлой раме. Вид был так себе: синие пятна на коленях и пучок, который грозил вот-вот распуститься.

– Так, Полина Игоревна, соберись. Ты – искусство. Он —… ну, он – объект. Просто биологический объект.

Она приняла максимально светскую позу, вытянула шею и попыталась изобразить на лице уверенность опытного галериста.

– Максим, добрый день, – произнесла она томным шёпотом. – Вы знаете, я долго наблюдала за вашей мускулатурой сквозь щель в двери, и пришла к выводу, что вам просто необходимо раздеться в моей студии.

Полина замолчала.

– Боже, – она закрыла лицо руками. – Звучит как начало плохого немецкого кино для взрослых. Попробуем ещё раз.

Она поправила лямку сарафана и сделала суровое лицо.

– Макс, слушай сюда. Ты испортил мне краску, а я за это заставлю тебя работать. Снимай штаны, садись на табурет и не смей дышать ближайшие четыре часа. Позировать будешь за еду.

За стеной снова что-то гулко грохнуло. Макс, вероятно, заканчивал смену.

– Нет, не то, – Полина в отчаянии уставилась на своё отражение. – Максим, у меня есть предложение, от которого вы не сможете отказаться… Нет, это из «Крёстного отца». Максим, не могли бы вы раздеться за деньги?.. Боже, Полина, это уже чистая статья уголовного кодекса!

Она рухнула на кровать, глядя в желтоватый потолок. Пыль всё ещё кружилась в воздухе, а за стеной, наконец, наступила тишина. Завтра ей предстояло совершить невозможное: убедить наглого строителя с душой Прокофьева и телом Аполлона стать её музой.

– Главное, – устало пробормотала она, – не перепутать слова и не предложить ему вместо сеанса живописи какую-нибудь глупость.

Глава 3. Предложение, от которого можно сойти с ума

Июньская ночь в мансарде была душной и пахла разгромным поражением. Полина сидела на полу, привалившись спиной к дверце старого холодильника, который вздыхал и подрагивал так тяжело, словно сопереживал хозяйке. Перед ней на ковре из газет была разложена карта боевых действий: блокнот с наброском спины Макса, калькулятор и уведомление о выселении. Особое место в натюрморте занимала пузатая свинка-копилка.

– Без паники на «Титанике», – пробормотала Полина, покусывая колпачок ручки. – Мы окружены, но у нас есть тыловое обеспечение.

Она поднялась на ноги и распахнула дребезжащую дверцу. Лампочка внутри мигнула и осветила её золотой запас. Чем богаты, тем и рады.

– Посмотрим, что у нас есть. Половина кочана капусты – это база. Свёкла, морковь, три зубчика чеснока… Лук есть. Если грамотно использовать все заначки, на кастрюлю борща наскребём. Это важно. Мужчина, вскормленный на борще, становится кротким, как овечка, и послушным, как первокурсник на просмотре.

Полина быстро застрочила в блокноте, высчитывая калории и трудочасы.

– Далее. В морозилке тоскует килограмм фарша. Если добавить туда побольше хлеба, лука и капельку художественной надежды, выйдет штук двенадцать котлет. Или пятнадцать, если делать их размером с шансы Кащеева-Иващеева на грант. Ещё есть мука, молоко и творог. Вполне свежий, кстати. Если купить сметаны, можно пару дней подряд делать оладьи, блинчики и сырники. В блинчики хорошо бы что-нибудь завернуть. Хотя бы сосиски, которых… Нет. Эх!.. Теперь самое страшное… – Полина снова села на пол и взяла в руки керамическую свинку-копилку. – Прости меня, Нюша, но покупку велосипеда мы пока отложим.

Она перевернула свой розовый сейф и, собравшись с духом, вытащила резиновую пробку. Та вышла с недовольным «чпок», будто копилка никак не желала расставаться с содержимым. Хоть разбивать не пришлось. Нюша ей нравилась. Она олицетворяла смелую женскую натуру в суровом мире, где твой главный поклонник – меланхоличный лиловый баран.

Внутри лежали свёрнутые купюры и немного мелочи. Монеты Полина отправила обратно, а купюры заботливо расправила и разложила по стопочкам. Получилось четыре тысячи шестьсот рублей.

Негусто.

Полина прикрыла глаза, представляя масштаб катастрофы.

Нанять профессионального натурщика, чтобы отработать все этюды, сделать наброски и написать готовую картину стоило как крыло от самолёта, а её бюджет сейчас напоминал чёрный квадрат Малевича – много тьмы и никакой перспективы. Единственным выходом было бартерное соглашение: сытная еда и скромные гонорары в обмен на демонстрацию дельтовидных мышц.

– Пятьсот рублей в час, – вывела она цифру, от которой сердце болезненно сжалось. – Плюс полный пансион. Макс, ты даже не представляешь, в какую гастрономическую кабалу ты влипнешь, если согласишься. Надеюсь, мы с тобой уложимся часов в шесть. Хотя бы. Иначе придётся переходить на гречку.

С этими мыслями Полина завершила расчёты, заставила себя сходить в душ и легла спать, чтобы набраться сил. Но сон не шёл. То ли усталость сказывалась, то ли жара, то ли волнение, а, может, и всё вместе. К трём часам ночи она, вдохновлённая тишиной за стеной, начала приготовления.

Полина облачилась в тонкий джинсовый комбинезон, штанины которого были живописно подвёрнуты, а вся его поверхность напоминала карту звёздного неба из-за брызг краски. Под комбинезоном была тонкая белая футболка – символ свободы и, если потребуется, окончательной капитуляции.

В мансарде зашипело масло, запахло зажаркой. Полина яростно кромсала капусту, представляя на её месте работы Иващеева.

– Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», – бормотала она, помешивая кипящий бульон. – Я его прикормлю, я его уговорю, а если понадобится – привяжу к табурету и отберу паспорт!

К рассвету на столе торжественно возвышалась кастрюля, укутанная в полотенца, а на тарелке под салфеткой томилась гора румяных оладий. Полина стояла посреди кухни, пропахшая чесноком, лавровым листом и решимостью. На носу снова красовалось пятно. На сей раз свекольное, а не угольное.

– Лучший способ защиты – это нападение, – продекламировала она, глядя на рассвет над Кутузовским. – И моё нападение будет пахнуть так, что у этого Цербера потекут слюнки.

Она бросила взгляд на часы. До восьми утра оставалось сорок минут.

Ровно в 07:55 Полина стояла перед дверью сорок второй квартиры. В руках она бережно сжимала двухлитровую кастрюльку, укутанную в вафельное полотенце с уточками. Сверху на манер опасного боеприпаса была пристроена тарелка с оладьями, заботливо накрытая фольгой.

Она сделала глубокий вдох, ощущая, как аромат чесночного борща окутывает её облаком невидимой силы.

– Ну, с богом, – прошептала она и без стука пнула дверь носком кеда, так как руки были заняты.

Дверь отворилась.

В квартире №42 произошли разительные перемены. Пылевая завеса осела, открыв миру высокие потолки и благородную лепнину, которую Макс уже успел бережно очистить. Стены блестели от серой грунтовки, и в этом минимализме сквозило нечто величественное. Места здесь было намного больше, чем в её соседней мансардной квартирке.

Искомый объект обнаружился в центре будущей гостиной. Макс стоял на стремянке, вкручивая что-то в потолок. На нём были те самые штаны, на которых «Королевский синий» уже успел стать частью текстуры (судя по всему, Макс даже не попытался его отстирать, обманщик), и серая майка, прилипшая к лопаткам. Руки его по локоть были покрыты белой шпаклёвкой. На лице застыло сосредоточенное выражение человека, который точно знает, под каким углом входить в бетон.

Услышав шаги, Макс замер и удивлённо повернул голову.

– Лисицына? – он прищурился, не слезая со стремянки. – Тебе чего не спится? Я вроде не шумел. Ты решила сдаться? Или это взрывпакет, чтобы покончить со мной и моим ремонтом раз и навсегда?

– Это борщ, – Полина прошла на середину комнаты, стараясь не смотреть на рельеф его спины, который в утреннем свете выглядел неприлично эффектно. – Свежий. Со сметаной… ну, сметану я принесу позже. И ещё тут оладьи.

Макс, наконец, спустился. Он остановился в двух шагах от неё, и Полина почувствовала, что от него пахнет не только стройкой, но и чем-то запредельно мужским и столичным, совершенно не сочетающимся с ароматом её перемороженного укропа с бабушкиных грядок. В парфюме художница разбиралась плохо, но могла смело предположить, что это далеко не «Акс».

– Борщ, – мечтательно повторил он, словно пробовал слово на вкус. Он взял в одну руку тарелку с оладьями, заглянул под крышку, и его кадык заметно дёрнулся. – И в честь чего такая щедрость с утра пораньше? – Макс с недоверием прищурился. – Он отравлен?

Полина сохранила каменное выражение лица, что стоило ей нечеловеческих усилий.

– Я пришла предложить сделку, – она поставила кастрюлю на широкий подоконник и выпрямилась, стараясь выглядеть максимально деловито, несмотря на свекольное пятно на носу. – Ты – строитель. Наверняка твой рабовладелец… то есть, наниматель, тот ещё жадюга. Авансов не предлагает, платит с задержками. А тебе нужно есть. Я – художница. Мне нужно рисовать. У тебя… – она запнулась, обведя взглядом его плечи, и беспомощно взмахнула руками, – подходящие параметры. А у меня есть Нюша… то есть свинья-копилка с деньгами. Я на велик откладывала, но это неважно. И борщ ещё есть.

Макс поставил тарелку с оладьями на подоконник рядом с кастрюлькой. Затем неторопливо вытер руки о ветошь, не сводя с неё своих пронзительных глаз. В их глубине снова зажглась та самая искорка сарказма, которая так бесила Полину и заставляла сердце пропускать удары.

– Ты предлагаешь мне работать на тебя? – он усмехнулся, облокотившись о подоконник рядом с кастрюлей. – Поля, я надеюсь, ты понимаешь, что мой час стоит дорого, – он слегка закусил губу, чтобы скрыть улыбку. – Очень дорого. И одним борщом тут не отделаешься.

– Пятьсот рублей в час! – выпалила она, прежде чем успела испугаться собственной наглости. – И трёхразовое питание. И я… я обещаю не ворчать, когда ты включаешь перфоратор.

Макс отогнул фольгу, взял одну оладью двумя пальцами и отправил в рот. Полина затаила дыхание, ожидая вердикта.

– Недурно, – резюмировал он, прожевав. – Ладно, Лисицына. Выкладывай свой план захвата мира. Что именно я должен сделать за эти пятьсот рублей и кастрюлю первого?

Полина почувствовала, что критический момент настал. В последний раз похожее волнение охватывало её на вступительных экзаменах. Она выпрямила спину, сложила руки в смиренном молитвенном жесте и посмотрела Максу прямо в глаза. Ну, почти в глаза. Чуть ниже, в район его перепачканного шпаклёвкой широкого подбородка.

– Мне нужен натурщик, Макс. И не просто натурщик, а модель для академического портрета и серии анатомических этюдов, – она старалась уверенно чеканить слова, как диктор новостей. – Для конкурса на грант. Профессор требует безупречную структуру тела, а у тебя… ну, я уже говорила про параметры.

Макс, который доедал вторую оладью, замер.

– Этюды? – переспросил он с набитым ртом, и в голосе проскользнуло опасное веселье. – Те самые картинки, где мужики в странных позах стоят?

– Именно! – воодушевилась Полина, радуясь, что он хоть немного в теме. – Только это серьёзная работа. Натурщик должен быть… кхм! – Она кашлянула в кулак и почувствовала душный румянец на щеках. – Ну, в естественном виде. Чтобы была видна работа каждой мышцы, связки и сустава.

Макс медленно выпрямился, и теперь Полине пришлось задрать голову, чтобы сохранить зрительный контакт с его подбородком.

– Лисицына, давай уточним, – он помрачнел. – Ты хочешь, чтобы я сидел голым в твоей мансарде, пока ты будешь мерить мои бицепсы циркулем? Поля, я думал, мы просто вынужденные соседи, а ты, оказывается, девушка с очень специфической фантазией.

– Это не фантазия, это анатомия! – жалобно пискнула она, невольно отступая. – Там нет ничего личного! Только свет, тень и латеральная широкая мышца бедра!

Полина дёрнулась, чтобы показать названное место прямо на нём, но вовремя передумала. Она сжала растопыренную пятерню в кулак и спрятала её за спину.

Макс замолчал, переваривая слова про латеральную мышцу вкупе с её потерянным видом, а потом тишину пустой квартиры нарушил его смех. Это был не тот вежливый смешок, который Полина слышала раньше. Он хохотал от души, запрокинув голову так, что стала видна напряжённая пульсирующая жилка на шее.

– Натурщик! – выдавил он сквозь хохот. – Пятьсот рублей и борщ за то, чтобы я демонстрировал тебе свои, как ты там говоришь, «параметры»? Лисицына, ты хоть понимаешь, как это звучит? «Максим, снимите штаны, мне нужно рассмотреть ваши сочленения»! Ты вообще представляешь, что подумают в ТСЖ, когда узнает, чем мы занимаемся в твоём уютном гнёздышке под крышей?

– Ничего они не подумают! – Полина чувствовала, что лицо горит так, что на нём можно поджаривать яичницу. – Я художник! У меня есть справка… то есть диплом! Для меня тело – это просто набор объёмов и плоскостей!

– Набор, значит? – Макс шагнул к ней. Он резко перестал смеяться и наклонился к ней, оперевшись рукой о стену прямо над её головой. – А если этот набор замёрзнет или, не дай бог, заболеет, ты его горячим чаем отпаивать будешь? Мне ещё объект сдавать, Лисицына. Мне тут не до игр. Я один работаю, если ты не заметила. Поля, ты серьёзно думаешь, что я, взрослый мужик, брошу перфоратор и пойду позировать тебе в чём мать родила? – Макс понизил голос до вкрадчивого баритона. – Только потому, что ты варишь борщ лучше, чем ругаешься?

Он навис над ней, преграждая путь к отступлению, и Полина почувствовала, как её обдаёт жаром и запахом мускуса.

– Ну же, Лисицына, признавайся, – он лукаво прищурился, явно наслаждаясь её замешательством. – Ты ведь это специально придумала, чтобы я перестал шуметь? Решила заманить грозного соседа в ловушку, раздеть и защекотать кисточками? Это такой план мести за вчерашний чай со штукатуркой?

– Что за глупости, честное слово! Никакая это не месть! – Полина попыталась проскользнуть под его рукой, но Макс, словно играя, преградил ей путь второй рукой, заключая её в импровизированный капкан. – Это производственная необходимость!

– Интересное кино, – хмыкнул он. – А если я откажусь? Снова пойдешь рисовать своих мускулистых котов?

Полина замерла. Шутливый тон Макса больно ударил по живому. Она вспомнила вчерашнее утро, холодный пот от красного штампа на конверте и пустую свинку Нюшу, которая героически пожертвовала своим внутренним миром ради этого безумного плана. Веселье Макса казалось ей сейчас верхом несправедливости.

– Тогда всё кончено, – тихо произнесла она, и её голос вдруг перестал дрожать от смущения.

Она полезла в карман комбинезона и вытащила сложенный вчетверо листок. Тот самый. Уведомление о выселении.

– На, читай, – она с размаху приложила бумагу прямо к его груди в том месте, где под серой майкой билось равнодушное сердце. – У меня десять дней. И долг куда больше, чем какие-то три тысячи за капремонт. Если я не сдам в срок эту работу и не получу грант, меня вышвырнут отсюда. Вместе с мольбертами, красками, мускулистыми котами и моими, как ты выразился, специфическими фантазиями.

Смешинки в глазах Макса мгновенно погасли.

Он развернул листок и пробежал взглядом. С каждой строчкой выражение его лица становилось всё серьёзней.

– Десять дней?

– Угу, – Полина шмыгнула носом. – Так что извини, что отвлекла от установки розеток и вкручивания лампочек. Приятного аппетита. Борщ можешь оставить себе. Кастрюлю заберу завтра.

Она попыталась оттолкнуть его руку, чтобы уйти, но Макс не шелохнулся. Он сложил уведомление и протянул его ей обратно.

– Погоди, Лисицына. Не кипятись.

Он потёр переносицу испачканной в побелке рукой, оставляя на лице белый след, и на мгновение задумался.

– Пятьсот рублей в час – это, конечно, негусто, – наконец произнёс Макс. – Оставь их себе на велосипед. Но борщ и правда пахнет волшебно.