
Полная версия
Тэсс из рода д'Эрбервиллей
Она оставалась со своими товарками до сумерек и танцевала с большим удовольствием; хотя движения в такт музыке были ей приятны сами по себе – сердце ее еще никем не было затронуто; видя «сладкие муки, горькие радости, нежные страдания и приятное отчаяние» тех девушек, чьи сердца не устояли перед долгой осадой, она и не догадывалась, на какое чувство окажется способна сама. Ссоры парней из-за ее руки во время джиги были для нее только развлечением, и когда молодые люди начинали чересчур горячиться, она их журила.
Быть может, она осталась бы на лугу и дольше, если бы вдруг не вспомнила с тревогой о странном поведении отца; мучимая беспокойством, она покинула танцующих и пошла в конец деревни, где стоял родительский дом.
Не дойдя до коттеджа нескольких десятков шагов, она снова услышала ритмические звуки, но уже не те, от которых ушла, – звуки знакомые, давно-давно знакомые! Из дома доносилось равномерное постукивание, вызванное энергичным раскачиванием колыбели, стоявшей на каменном полу; и под такой аккомпанемент женский голос задорной скороговоркой пел песенку про пеструю корову:
Я видел, как она легла-а-а вон в той зеленой ро-о-още.Идем со мной, любовь моя, и ты ее отыщешь.Затем и постукивание колыбели и песня на секунду стихали, и раздавались воркующие восклицания:
– Бог да благословит твои бриллиантовые глазки! И нежные щечки! И вишневый ротик! И миленькие ножки! И каждый кусочек тельца!
После этого стук и пенье возобновлялись, и «Пестрая корова» начиналась сначала. Так обстояло дело, когда Тэсс открыла дверь, вошла и остановилась у порога, обозревая представившуюся ее глазам картину.
Несмотря на пение, от этой комнаты повеяло на девушку невыразимой тоской. После веселого праздничного дня – белых платьев, букетов, ивовых жезлов, пляски на зеленом лугу, вспышки нежного чувства к незнакомцу – этот желтый тусклый свет одной-единственной свечи, озарявший унылую картину… Какой резкий переход! Однако она почувствовала не только болезненное разочарование, но и леденящий укор совести оттого, что не вернулась раньше, чтобы помочь матери в домашних делах, а веселилась на лугу.
Ее мать стояла, окруженная детьми, как оставила ее Тэсс, – стояла, склонившись над лоханью, занятая стиркой, которую, как всегда, отложила с понедельника до конца недели. Из этой лохани извлечено было накануне – Тэсс почувствовала мучительные угрызения совести – то самое белое платье, которое она так небрежно запачкала зеленью у подола, гуляя по росистой траве, – платье, выжатое и выглаженное руками ее матери.
По обыкновению, миссис Дарбейфилд балансировала перед лоханью на одной ноге, а другой покачивала колыбель младшего ребенка. Качалка, на которой стояла колыбель, столько лет выдерживала тяжесть стольких детей, что от трения о каменный пол полозья ее стали почти плоскими; поэтому колыбель, качаясь, резко подпрыгивала, и младенец перекатывался из стороны в сторону, словно ткацкий челнок. А миссис Дарбейфилд, возбужденная собственным пением, раскачивала колыбель со всем пылом, какой сохранился в ней после длинного дня возни с лоханью.
Тук-тук, тук-тук – стучала колыбель; пламя свечи вытянулось и заплясало, вода капала с локтей матери, песня бойко мчалась к концу куплета, а миссис Дарбейфилд смотрела на свою дочь. Даже теперь, обремененная детьми, Джоан Дарбейфилд по-прежнему страстно любила петь. Какая бы песенка ни проникла из внешнего мира в долину Блекмур, мать Тэсс запоминала ее в течение недели.
В лице женщины до сих пор еще можно было уловить свежесть и даже миловидность молодости, и было ясно, что очарование, каким могла похвастаться Тэсс, является преимущественно даром матери и, следовательно, наследием не рыцарским, не историческим.
– Дай-ка я покачаю колыбель, мама, – мягко сказала дочь. – Или, может, мне снять праздничное платье и помочь тебе выжать белье? Я думала, ты давным-давно кончила.
Мать нимало не сердилась на Тэсс за то, что та ушла надолго и предоставила ей одной заниматься домашними делами; да она и редко попрекала ее за это, почти не нуждаясь в помощи Тэсс, ибо ее обыкновением было облегчать себе дневные труды, откладывая их на будущее. А сегодня вечером она была в настроении еще более радужном, чем обычно. Девушка не могла понять, почему мать смотрит на нее мечтательно, озабоченно, восторженно.
– Ну, я рада, что ты пришла, – сказала мать, допев последнюю ноту. – Я сейчас схожу за твоим отцом, только прежде мне хочется рассказать тебе, что случилось. Ты, милочка моя, глаза вытаращишь, когда узнаешь! (Миссис Дарбейфилд обычно говорила на местном наречии; дочь ее, пройдя под руководством лондонской учительницы шестиклассную национальную школу, прибегала к наречию только в минуты радости, изумления или горя.)
– Это случилось, пока меня не было дома? – спросила Тэсс.
– Да!
– Уж не потому ли отец ехал сегодня таким барином в карете? Зачем он это сделал? Я готова была сквозь землю провалиться от стыда!
– Все потому же! Оказывается, мы самые что ни на есть знатные люди в целом графстве… наши предки жили задолго до Оливера Кромвеля, еще при турках-язычниках, – и у нас есть памятники, склепы, щиты, гербы и бог его знает что еще. В дни Карла-мученика нас сделали рыцарями Королевского Дуба, а настоящая наша фамилия д’Эрбервилль! Ну что, забилось сердечко? Вот потому-то твой отец и ехал домой в карете, а вовсе не потому, что был пьян, как подумали иные.
– Очень рада. А будет нам от этого какой-нибудь прок, мама?
– Еще бы! Нужно думать, что произойдут великие события. И как только это станет известно, люди, такие же знатные, как и мы, приедут сюда в своих каретах. Отец узнал об этом, когда шел домой из Шестона, и рассказал мне все как есть.
– А где сейчас отец? – спросила вдруг Тэсс.
Мать ответила не относящимся к делу сообщением:
– Сегодня он зашел к доктору в Шестоне. Оказывается, у него вовсе не чахотка. Он говорит, что это просто жир вокруг сердца. Вот оно как получается. – С этими словами Джоан Дарбейфилд согнула большой и указательный пальцы, покрытые мыльной пеной, изобразив большое «С», а указательным пальцем другой руки воспользовалась как указкой. – «Сейчас, – сказал он твоему отцу, – ваше сердце затянуто жиром вот тут и вот тут; а это место еще свободно. Как только и оно затянется, – миссис Дарбейфилд соединила концы пальцев, – погаснете вы, как свеча, мистер Дарбейфилд. Вы можете, говорит, протянуть десять лет, а можете умереть через десять месяцев или десять дней».
Тэсс встревожилась. Отец ее внезапно достиг величия и, несмотря на это, может так скоро уйти в вечность!
– Но где же отец? – снова спросила она.
Мать посмотрела на нее умоляюще.
– Только ты уж не сердись! Бедняга, он так ослабел после этих новостей, что пошел на полчасика к Ролливеру. Хочет набраться сил, потому что завтра он должен отвезти эти ульи, – хоть мы и происходим из знатного рода, а это нужно сделать. Ему придется выехать сейчас же после полуночи – путь дальний.
– Хочет набраться сил! – вспылила Тэсс, и слезы затуманили ей глаза. – О Господи! И для этого идти в трактир! А ты потакаешь ему, мама!
Тоскливое отчаяние, казалось, заполнило всю комнату и придало унылый вид мебели, свече, даже игравшим детям и матери.
– Нет, – обиженно сказала последняя, – я ему не потакаю. Я ждала тебя, чтобы ты присмотрела за домом, а я пойду приведу его.
– Я пойду.
– Нет, Тэсс. Ты знаешь, – от этого толку не будет.
Тэсс спорить не стала. Она знала, почему мать возражает ей. Жакет и шляпа миссис Дарбейфилд уже висели на стуле, приготовленные для этой заранее задуманной прогулки, о необходимости которой матрона сожалела меньше, чем о поводе к ней.
– А «Полный предсказатель судьбы» отнеси в сарай, – продолжала она, быстро вытирая руки и одеваясь.
«Полный предсказатель судьбы», старая пухлая книга, лежал подле нее на стуле; ее так часто носили в кармане, что от полей не осталось и следа и шрифт доходил до края страниц. Тэсс взяла книгу, а мать отправилась в путь.
Походы в трактир в поисках беспутного супруга были одним из любимейших развлечений миссис Дарбейфилд, замученной скучной возней с детьми. Отыскать мужа у Ролливера, посидеть там подле него часок-другой и отбросить на это время мысли и заботы о детях – вот что делало ее счастливой. И тогда словно сиянием, словно предзакатным блеском озарялась жизнь. Невзгоды и другие реальные события обретали метафизическую неосязаемость, переставали быть настойчивыми конкретными фактами, раздражающими тело и душу, и переходили в категорию умозрительных явлений, которые можно созерцать спокойно. Дети, когда они не находились тут же, на глазах, казались скорее приятными и желанными атрибутами жизни, повседневные заботы представлялись, пожалуй, в освещении забавном и радостном. До известной степени она переживала то же ощущение, какое испытывала некогда в обществе своего супруга – в то время еще жениха, – когда, сидя с ним в том же трактире и забывая о его недостатках, видела в нем только идеального возлюбленного.
Тэсс, оставшись с младшими детьми, прежде всего отнесла в сарай книгу для гаданья и сунула ее под кровлю. Ее мать испытывала перед этой грязной книгой странный суеверный страх и никогда не позволяла оставлять ее на ночь в доме; поэтому, посоветовавшись с книгой, ее тут же относили обратно в сарай. Между матерью – хранительницей быстро исчезающих суеверий, фольклора, местного наречия, изустно передаваемых баллад – и дочерью, обучавшейся по новым программам в шестиклассной национальной школе, пропасть была, как принято считать, в двести лет. Когда они бывали вместе, век Иакова и век Виктории соприкасались.
Возвращаясь по садовой дорожке, Тэсс размышляла о том, что хотела узнать ее мать из этой книги именно сегодня, и без труда догадалась, что дело шло о недавнем открытии. Отогнав эти мысли, она начала обрызгивать высохшее за день белье, ей помогали ее девятилетний брат Абрэхем и сестра Илайза Луиза двенадцати лет, которую звали в семье Лайза Лу; младших детей уложили спать. Между Тэсс и ее сестрой была разница в четыре года, так как двое детей, родившихся в этот промежуток, умерли во младенчестве, и потому Тэсс, оставаясь одна с младшими детьми, как бы замещала мать. За Абрэхемом шли еще две девочки, Хоуп и Модести[1], затем трехлетний мальчик и, наконец, малютка, которому недавно исполнился год.
Все эти юные создания были пассажирами на дарбейфилдском корабле, и от решений двух старших Дарбейфилдов всецело зависели их развлечения, удовлетворение их потребностей, их здоровье и даже жизнь. Если бы эти двое, возглавлявшие дарбейфилдский дом, вздумали вести судно навстречу бедам, катастрофе, голоду, унижению, смерти – туда вынуждены были бы плыть вместе с ними и шесть маленьких пленников, заключенных в трюме, шесть беспомощных созданий, которых никто не спросил о том, хотят ли они вообще жить, и тем более жить в таких тяжких условиях, какие были неизбежны в безалаберном доме Дарбейфилдов. Хотелось бы знать, откуда почерпнул право говорить о «священном плане Природы» поэт, чья философия почитается в наши дни глубокой, а стихи – легкими и прозрачными.
Время шло, но ни отец, ни мать не возвращались. Тэсс выглянула за дверь и мысленно совершила прогулку по Марлотту. Деревня засыпала. Всюду тушили свечи и лампы; Тэсс представила себе протянутую руку и колпачок, которым гасят свет.
Когда мать отправлялась за отцом, это означало, что кто-то должен сходить за ними обоими. Тэсс понимала, что человеку со слабым здоровьем, собирающемуся отправиться в путь после полуночи, не следует засиживаться до позднего часа в трактире и пировать в честь древнего своего происхождения.
– Абрэхем, – сказала она братишке, – надень-ка шапку и ступай к Ролливеру. Ты не боишься? Узнай, что случилось с отцом и матерью.
Мальчик быстро вскочил, открыл дверь, и ночь поглотила его. Прошло еще полчаса; мужчина, женщина и ребенок не возвращались. Казалось, Абрэхем, как и его родители, оказался жертвой губительного трактира.
– Придется пойти мне самой, – сказала Тэсс.
Лайза Лу легла спать, а Тэсс, заперев их всех в доме, побрела по темной извилистой улице, не приспособленной для быстрого хождения, – улице, проложенной в те времена, когда еще не ценился каждый дюйм земли и часов с одной стрелкой было достаточно для деления дня.
IVТрактир Ролливера, единственное питейное заведение в этом конце деревни, длинной, с беспорядочно разбросанными домами, мог похвастаться всего лишь разрешением продавать спиртные напитки навынос; и так как пить в доме значило нарушить закон, то для удобства клиентов к садовой ограде была прикреплена служившая полкой доска шириной дюймов в шесть и длиной в два ярда – этим ограничивались все приспособления. Жаждущие путники ставили на эту доску свои кружки, опивки выплескивали на пыльную землю, покрывая ее полинезийскими узорами, и жалели, что не могут посидеть и отдохнуть в доме.
Так обстояло дело с прохожими. Но ту же потребность испытывали и местные клиенты, а воля, как известно, рушит препятствия.
На верхнем этаже в просторной спальне, окно которой было занавешено большой плотной шерстяной шалью, еще не так давно служившей миссис Ролливер, хозяйке трактира, собралось в тот вечер человек двенадцать, жаждущих радости, – все местные старожилы и завсегдатаи этого уютного уголка.
«Чистая капля» – трактир, имевший разрешение обслуживать клиентов внутри помещения, – был расположен в дальнем конце широко раскинувшейся деревни, что делало его, в сущности, недоступным для жителей этой окраины; вдобавок имелась и более серьезная причина – качество напитков: мнение большинства было таково, что лучше пить с Ролливером в углу на чердаке, чем в просторном зале с хозяином другого трактира.
Старомодная кровать без матраца, стоявшая в комнате, служила сиденьем для нескольких человек, расположившихся по трем ее сторонам; двое взобрались на комод, еще один восседал на резном дубовом сундуке и еще один на табурете, – таким образом, все разместились более или менее удобно. К этому часу они достигли той стадии духовной удовлетворенности, когда души их расцвели и, уже не вмещаясь в телесную оболочку, наполняли своим теплом комнату. Благодаря этому процессу и комната и мебель облагораживались, становились все более и более роскошными; шаль, которой было занавешено окно, превратилась в гобелен; медные ручки комода стали благородным золотом, а резные столбики кровати, казалось, состояли в родстве с великолепными колоннами Соломонова храма.
Расставшись с Тэсс, миссис Дарбейфилд быстро дошла до трактира, открыла парадную дверь, пересекла комнату нижнего этажа, погруженную в глубокий мрак, а затем привычной рукой, хорошо знакомой со здешними щеколдами, отперла дверь, ведущую на лестницу. По ветхим ступеням она поднималась медленнее, и когда ее лицо показалось над освещенной верхней площадкой лестницы, к ней обратились взгляды всей компании, собравшейся в спальне.
– …близкие друзья, которых я угощаю за свой счет по случаю клубного праздника, – заслышав шаги, проговорила хозяйка бойко, как ребенок, отвечающий катехизис, и выглянула на лестницу. – Ах, это вы, миссис Дарбейфилд! Господи, ну и перепугали же вы меня! А я уж подумала, что это кто-нибудь присланный властями.
Остальные члены конклава приветствовали миссис Дарбейфилд взглядами и кивками, после чего она повернулась к тому месту, где сидел ее супруг. Он рассеянно мурлыкал себе под нос:
– Я не хуже, чем кое-кто из здешних мест! У меня есть большой семейный склеп в Кингсбир-суб-Гринхилле, и во всем Уэссексе ни у кого нет покойничков лучше, чем у меня!
– Я должна тебе сказать, что мне пришла по этому случаю в голову замечательная мысль! – прошептала его веселая жена. – Послушай, Джон, ты что, не видишь меня?
Она подтолкнула его локтем, но он, глядя сквозь нее, словно сквозь оконное стекло, продолжал свой речитатив.
– Ш-ш! Не пойте так громко, дружище, – сказала хозяйка. – Чего доброго, услышит кто-нибудь из властей и отберет у меня патент.
– Он небось уже рассказал вам, что у нас случилось? – спросила миссис Дарбейфилд.
– Вроде как рассказал. А деньги-то вы от этого какие-нибудь получите?
– Кто его знает! – благоразумно ответила Джоан Дарбейфилд. – Все же неплохо быть в родстве с каретой, даже если в ней и не ездишь. – Это она произнесла во всеуслышание, но затем понизила голос и снова обратилась к своему супругу: – Как ты ушел, я припомнила, что в Трэнтридже, на опушке Заповедника, живет одна знатная и богатая дама по фамилии д’Эрбервилль.
– А? Что? – сказал сэр Джон.
Она повторила:
– Должно быть, эта дама – наша родственница. Вот я и надумала послать к ней Тэсс и объявить о родстве.
– А ведь вправду дама с такой фамилией имеется, раз уж ты об этом заговорила, – сказал Дарбейфилд. – Священник Трингхэм про нее забыл. Но она – ничто по сравнению с нами, должно быть, младшая ветвь, из тех, что появились гораздо позже короля-норманна.
Занятая обсуждением этого вопроса, супружеская пара не заметила, как маленький Абрэхем пробрался в комнату и встал рядом, ожидая случая заговорить с родителями и увести их домой.
– Она богата и, конечно, позаботится о нашей дочке, – продолжала миссис Дарбейфилд, – а это будет очень кстати. И конечно, членам одного рода следует познакомиться друг с другом поближе.
– Да, и мы все поедем «объявить о родстве»! – раздался из-под кровати веселый голос Абрэхема. – И мы все будем ездить к ней в гости, когда Тэсс туда переедет; будем кататься в ее карете и носить черную одежду.
– Откуда ты взялся, малыш? И что за глупости ты болтаешь! Ступай поиграй на лестнице, пока отец и мать не освободятся!.. Да, Тэсс следует пойти к этому члену нашего рода. И уж Тэсс наверняка ей понравится; а потом на ней может жениться какой-нибудь благородный джентльмен. Да что говорить! Это так и будет, я уж знаю!
– Откуда?
– Я гадала по «Предсказателю судьбы», и так оно все и выходит. Ты бы поглядел, какая она была сегодня хорошенькая, кожа у нее нежная, как у герцогини.
– А что говорит она сама? Пойдет она туда?
– Я ее не спрашивала. Она еще не знает, что у нас есть такая родственница. Но конечно, это поможет ей найти благородного мужа, и она не откажется пойти.
– Тэсс не поймешь!
– Но с ней можно справиться… Это уж предоставь мне.
Хотя разговор этот не предназначался для посторонних, окружающие расслышали достаточно, чтобы понять, что у Дарбейфилдов имеются теперь темы для разговора более серьезные, чем у простых смертных, а Тэсс – их хорошенькую старшую дочь – ждет завидное будущее.
– Тэсс – славная девчурка, я так и сказал себе сегодня, когда увидел, как она разгуливает вместе с остальными по деревне, – вполголоса заметил один из старых пьяниц. – Но Джоан Дарбейфилд пусть поостережется – как бы она не подложила зеленого солода в муку.
Это была местная поговорка, которая имела особый смысл, и ответа на нее не последовало.
Разговор сделался общим, а вскоре в комнате нижнего этажа послышались шаги.
– …близкие друзья, которых я угощаю сегодня за свой счет по случаю клубного праздника…
Хозяйка быстро повторила формулу, заготовленную для незваных гостей, и тут же узнала во вновь прибывшей Тэсс.
Даже матери Тэсс и то показалось, что юному личику девушки не место в комнате, насыщенной винными парами, хотя они и подходящая атмосфера для морщинистой старости: наверное, и без укоризненного взгляда темных глаз Тэсс отец ее и мать поднялись бы с места, торопливо допив эль, и спустились вслед за ней по лестнице, напутствуемые предостережением миссис Ролливер:
– Пожалуйста, не шумите, дорогие мои, прошу вас; а не то я лишусь патента, вызовут меня в суд, – и неизвестно, что еще будет! Доброй ночи!
Они шли домой рядом, Тэсс поддерживала отца под один локоть, а миссис Дарбейфилд под другой. В сущности, выпил он очень мало – меньше четверти той порции, после которой привычный пьяница может, не пошатываясь, явиться в воскресное утро в церковь и легко преклонять колени, но для сэра Джона, отличавшегося слабым здоровьем, маленькие его грешки вырастали в гору. На свежем воздухе он столь нетвердо держался на ногах, что все трое вдруг поворачивали то к Лондону, то к Бату, – комичное зрелище, которое можно наблюдать частенько, когда семья в ночную пору возвращается домой, но, подобно многим комичным зрелищам, было оно, в конце концов, не так уж комично. Обе женщины мужественно старались скрыть эти вынужденные уклонения и контрмарши и от Дарбейфилда – их виновника, и от Абрэхема, и от самих себя; так добрались они потихоньку до своей двери, а глава семьи, подойдя ближе, внезапно затянул прежний припев, словно хотел укрепить свой дух, увидя неприглядное нынешнее свое жилище:
– У меня есть семе-е-е-ейный склеп в Кингсбире!
– Ш-ш… не глупи, Джеки, – сказала жена. – В старые времена не одна только твоя семья была знатной. Посмотри на Энктеллей, Хорси, да и на Трингхэмов, – они обнищали, почти как и ты, хотя твой род познатнее, это верно. Слава Богу, я ни из какого рода не происхожу, и теперь мне стыдиться не приходится.
– Что-то очень уж ты в этом уверена. А мне, глядя на тебя, кажется, что ты себя унизила больше, чем любой из нас, и были у тебя когда-то в роду и короли и королевы.
Тэсс переменила тему разговора, упомянув о том, что в ту минуту занимало ее гораздо больше, чем мысли о предках:
– Боюсь, что отец не сможет выехать с ульями на рассвете.
– Я? Через часок-другой я буду молодцом, – сказал Дарбейфилд.
Был двенадцатый час, когда все семейство наконец улеглось спать, а в два часа ночи, не позже, следовало отправиться в путь, чтобы успеть доставить ульи торговцам в Кэстербридж к началу субботнего базара; до места было двадцать-тридцать миль, и все по плохой дороге, а старая лошадь и так еле тащила тяжелую повозку. В половине второго миссис Дарбейфилд вошла в большую спальню, где спала Тэсс и все ее младшие сестры.
– Бедняга не может ехать, – сказала она старшей дочери, чьи большие глаза открылись, едва рука матери коснулась двери.
Тэсс села в постели, еще не совсем очнувшись от сна.
– Но кто-то должен ехать, – отозвалась она. – Мы и так уж запоздали с ульями. Роение скоро кончится. Если мы отложим это дело до следующего базарного дня, на них не будет спроса и они останутся у нас на руках.
Миссис Дарбейфилд совсем растерялась.
– Может, какой-нибудь парень поедет? Один из тех, что добивались плясать с тобой вчера? – предложила она вдруг.
– О нет, ни за что на свете! – гордо заявила Тэсс. – Чтобы все узнали, в чем тут дело? Какой стыд! Может, мне самой поехать – только вместе с Абрэхемом?
После некоторых препирательств мать дала согласие на этот план. Они разбудили маленького Абрэхема, который спал крепким сном в углу той же комнаты, и, хотя мысли его еще витали в мире грез, заставили его одеться. Тем временем и Тэсс поспешно оделась, и, засветив фонарь, брат и сестра пошли к конюшне. Маленькая расхлябанная повозка была уже нагружена, и девушка вывела Принца – лошадь, которая была немногим надежнее повозки.
Бедный коняга с недоумением всматривался в темноту, поглядывая на фонарь и на двух людей, словно не мог поверить, что в этот поздний час, когда каждому живому существу полагается быть под кровом и отдыхать, его заставляют трудиться. Они положили запас огарков в фонарь, привесили фонарь с правой стороны повозки и тронулись в путь; пока дорога шла в гору, они шагали рядом с лошадью, чтобы избавить слабое животное от лишнего груза. Желая подбодрить друг друга, они с помощью фонаря, хлеба с маслом и разговора устроили себе утро, – а настоящее утро было еще далеко. Абрэхем, более или менее проснувшийся (до тех пор он двигался словно в трансе), принялся болтать о том, что темные предметы на фоне неба выглядят очень страшно: вот это дерево похоже на разъяренного тигра, выскакивающего из логова, а вон то напоминает голову великана.
Когда они миновали небольшой городок Стоуркэстл, тихо дремлющий под бурыми тростниковыми крышами, подъем наконец окончился. Слева высился холм Балбэрроу, или Билбэрроу, – один из высочайших в Южном Уэссексе, опоясанный земляными валами. Отсюда на большом протяжении длинная дорога мягко шла под уклон. Они влезли на передок повозки, и Абрэхем о чем-то задумался.
– Тэсс! – помолчав, начал он в виде вступления.
– Что, Абрэхем?
– Ты не рада, что мы стали благородными?
– Не очень.
– Но ты рада, что выйдешь замуж за джентльмена?
– Что? – спросила Тэсс, подняв голову.
– Что наша знатная родня поможет тебе выйти замуж за джентльмена?
– Мне? Наша знатная родня? У нас нет такой родни. Что это взбрело тебе в голову?
– Я слышал, как об этом говорили у Ролливера, когда я пришел за отцом. В Трэнтридже живет богатая дама, наша родственница, и мать говорит, что, если ты пойдешь и скажешь ей о нашем родстве, она тебе поможет выйти замуж за джентльмена.







