Двадцать два несчастья. Книга 4

– Селедка от вас не убежит. У нее ножек нету. А вот мы от инсульта убежим, если вовремя полечимся.

Бабушку погрузили на каталку. Она уже успокоилась и даже попыталась улыбнуться нам:

– Спасибо вам, деточки.

– Выздоравливайте, Элеонора Петровна, – сказал я. – И к кардиологу потом обязательно – пусть назначит антиаритмики и антикоагулянты. Это важно.

Она взволнованно закивала, хотя явно не поняла половины слов.

Мы остались на платформе вдвоем, глядя вслед удаляющимся фельдшерам с бабулькой. Я начал крутить головой, прикидывая, куда идти дальше. Все-таки в метро я последние лет тридцать ездил нечасто. Выбрав направление, посмотрел на Марину. В ней все еще бушевал доктор, но снова все больше проступала неуверенная девочка.

– Ты молодец, – похвалил ее я.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах плескалась смесь облегчения и остаточного адреналина.

– Правда?

– Абсолютно. Действовала четко, профессионально, без паники. Бабушку успокоила, решение приняла правильное, информацию фельдшерам передала грамотно.

– Это ты ее заметил, – возразила она. – Я бы мимо прошла.

– Но действовала ты. Я только указал на проблему, а ты ее решила.

Марина глубоко вздохнула. Плечи расправились, подбородок приподнялся.

– Я всегда боялась, – сказала она тихо, – что в реальной экстренной ситуации растеряюсь. Что теория – это одно, а практика…

– А практика – это когда делаешь то, чему учился. Ты сделала.

Она кивнула, еще раз вздохнула и вдруг посмотрела на часы.

– Ой. Мы же опаздываем!

Я глянул на телефон. До открытия приемной оставалось сорок минут, а нам еще одна пересадка и несколько станций.

– Не опаздываем. Но поторопиться стоит.

Мы направились к переходу. Марина шла быстро, уверенно, и я заметил, что она больше не озирается по сторонам с видом потерявшегося ребенка.

В вагоне на оранжевой линии было свободнее – час пик начал сходить на нет. Мы сели рядом, и Марина достала телефон, открыла соцсеть, но, видимо, не вчитывалась в то, что там пишут, потому что заговорила со мной, не отрывая глаз от экрана:

– Знаешь, я вчера полночи не спала. Все думала, что делаю глупость. Что зря приехала, что не поступлю.

– А сейчас?

Она подняла голову и посмотрела на меня.

– Сейчас думаю, что справлюсь. Смогла же я… ну, то есть спасти бабушку? А ведь если бы мне рассказали про такое, я бы ужаснулась. Была бы уверена, что растерялась бы и ничем не смогла помочь.

– Правильный вывод, – ухмыльнулся я. – Носик, ты делаешь успехи! Еще пара спасенных жизней, и сможешь сама себе заказывать шаурму!

– Да ну тебя!

Оставшуюся дорогу мы провели в молчании, но это было хорошее молчание – не напряженное, не неловкое, а спокойное. Каждый думал о своем, и мне эти минуты тишины были нужны, чтобы подготовиться к тому, что ждало впереди.

Здание института мы нашли без труда: массивная сталинская постройка с желтыми колоннами, лепниной и особым духом академического учреждения. Такой складывается из запаха библиотечной пыли, старого паркета, дезинфицирующих средств и… легендарных личностей и событий, произошедших в стенах этого заведения.

Мы поизучали таблички на стенах и указатели к разным отделениям, пока строгая вахтерша у входа долго записывала нас в журнал, листая наши паспорта, прежде чем пропустить.

В коридоре перед отделом аспирантуры и докторантуры было не протолкнуться. Соискатели – бледные, взволнованные – стояли в очереди с пухлыми папками документов. Кто-то шепотом повторял какие-то формулировки, кто-то в десятый раз перекладывал бумаги из одного кармана папки в другой, кто-то нервно листал телефон. Воздух звенел от тревоги и даже паники, царившей в головах соискателей.

Мы с Мариной тоже пристроились в хвост очереди.

Девушку снова начало потряхивать, и я негромко сказал:

– Рано я за тебя радовался, Носик. Не судьба тебе самой шаурму покупать. Трусиха!

– Почему это я трусиха? – возмущенно прошептала она.

– Потому что трясешься, – ответил я. – А когда ты спасала бабушку, не тряслась вообще.

Марина моргнула.

– Это… Это было другое.

– Это было сложнее. А тут просто бумажки сдать. Сама же говорила, да? Вступительные экзамены-то позже будут.

– Я не… – хотела она возразить, но не успела, потому что в коридор вошла женщина.

И эта женщина сразу привлекла не только мое, но и ее внимание, такая яркая она была. Молодая, лет тридцати пяти, в строгом деловом костюме, с папкой документов под мышкой. Темные волосы собраны в хвост, очки в тонкой оправе, уверенная походка человека, который точно знает, куда идет и зачем. Полный антипод Носик.

И я ее узнал, но, что удивительно, не сразу. Видимо, как-то не отчетливо перенесся образ в память нового мозга, сохранилось больше воспоминаний о том, когда она была маленькой. Так что узнал я не по лицу – оно изменилось, повзрослело, – а по движениям. По манере в задумчивости чуть наклонять голову набок. Эта привычка была у нее с детства – она так делала, когда слушала мои объяснения про устройство мозга, морщила нос от концентрации и задавала вопросы, на которые я иногда не знал ответа.

Маруся. Марусенька.

Моя дочь. Вернее, моя дочь в прошлой жизни.

Маруся громко, звонко и четко, чтобы все слышали, спросила:

– Кто последний подавать документы?

– М-мы! – пискнула Носик.

– А вы в аспирантуру или в докторантуру?

И я отмер, услышав ее голос.

Такой знакомый и родной. Голос, который слышал тысячи раз – когда она звонила посоветоваться насчет сложного случая, поздравляла с днем рождения или жаловалась на жизнь по громкой связи из машины.

Голос моей дочери, которая думает, что я мертв.

Глава 6

– Здесь одна очередь! – возмущенно воскликнул кто-то сбоку.

– В докторантуру без очереди! – произнес я категорическим тоном и добавил: – Проходите. Если не пропустят – будете перед нами.

Мне в спину ткнулся возмущенный кулачок Носик, но я раздраженно повел плечом, мол, не мешай. И она утихла.

А я обратился к Марусе, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

– Ваше лицо мне смутно знакомо. Мы могли где-то раньше встречаться?

Маруся, которая в это время торопливо проверяла, все ли документы на месте, нетерпеливо нахмурилась, но все же вежливо ответила:

– Не думаю.

И опять углубилась в папку.

А я стоял и не мог придумать, как завязать разговор.

Наконец просто спросил:

– Скажите, вы, случайно, не Маруся Епиходова?

Она удивилась и оторвалась от папки, хмуро посмотрев на меня.

– Да.

– Значит, все-таки встречались, – улыбнулся я и решил воспользоваться моментом. – Позвольте тогда представиться: я Сергей Епиходов.

– Это такая шутка? – побледнела Маруся. От изумления у нее даже губы задрожали.

– Почему же шутка? – ответил я и показал ей раскрытый паспорт. – Вот. Посмотрите. Сергей Николаевич Епиходов. Полный тезка вашего отца.

Она сдавленно охнула.

Сзади так же отреагировала Марина Носик.

А я продолжил:

– Вот из-за этого мы с вашим отцом и познакомились. На научной конференции в Самаре. Он меня периодически консультирует. И это он посоветовал поступать в аспирантуру именно сюда.

– П-понятно, – пролепетала Маруся.

По ее лицу было видно, что она очень хочет отсюда уйти, но чертовы документы нужно сдать и еще эта очередь. Поэтому она вынуждена была стоять и слушать меня.

Чем я и воспользовался, понимая, что другого шанса мне судьба не даст.

– Сергей Николаевич в свое время очень во многом мне помог и подсказал. Мы с ним даже статью пишем в соавторстве. Только он вдруг перестал отвечать… Я уже и по электронке писал, и сообщения отправлял, и звонил…

– Отец умер, – хрипло произнесла Маруся.

На ее глазах выступили слезы, но она сдерживалась. Мне было одновременно и приятно, что она так переживает мою смерть, и жалко, что дочь так страдает, а я вот он – живой, здоровый, молодой, смотрю на ее слезы и ничего не могу с этим сделать.

Сзади опять охнула Носик и торопливо пролепетала:

– Примите наши соболезнования. Пусть земля ему будет пухом.

– С-спасибо, – кивнула Маруся.

А я продолжил:

– Маруся, а после того как сдадите документы, мы можем немного поговорить? Про вашего отца. Для меня его смерть стала большой неожиданностью и потрясением. Я теперь даже не знаю, что и делать. И как быть со статьей. Материал-то собран и статистически обработан.

– Ну так вы можете опубликовать ее, но имя его указать в черной рамочке, – подсказал кто-то из других соискателей.

Я оглянулся – к нашему разговору прислушивались многие.

Марусе это тоже явно не понравилось. Но она все еще колебалась.

И я добавил:

– Там есть два момента, которые я сам интерпретировать вряд ли смогу. Сергея Николаевича больше нет. Так, может, вы посмотрите и поможете правильно обобщить результаты?

– Я? – удивилась она.

– Ну да! Вы! – торопливо заговорил я. – Сам я не справлюсь. А привлекать чужого человека как-то неэтично по отношению к его памяти. А вы уже кандидат наук, так что всяко лучше меня сориентируетесь.

– Но я же… – задумалась Маруся; видно было, что ей и хочется и колется.

Все-таки я ее воспитал правильно.

Но сейчас мне нужно было побольше ниточек, что связывают нас. Иначе она сдаст документы и навсегда уйдет из моей жизни.

И я добавил:

– Ну конечно, вы должны стать соавтором! Просто обязаны! В память о Сергее Николаевиче! Я думаю… да нет же, просто уверен, что он был бы согласен с моим решением.

– Но…

– Он всегда ставил мне вас в пример! И как врача, и как человека! – горячо произнес я, и Маруся вспыхнула от удовольствия.

Повернула ко мне лицо, и глаза у нее были полны непролитых слез:

– Он говорил обо мне?

Дочь произнесла это таким радостно-неверящим тоном, что у меня аж защемило в груди. Все-таки раньше мы были очень близки, но моя скоропалительная женитьба на Ирине разделила нас, сделала почти чужими. И отца ей явно не хватало.

– Он постоянно о вас говорил! – убежденно ответил я.

– А что именно? – Маруся меня аж за руку схватила, заглядывая в глаза.

– А давайте, после того как сдадим документы, где-нибудь попьем кофе, всего полчасика, это не займет много времени, и я вам в спокойной обстановке все расскажу? – предложил я и добавил: – А еще у меня есть его книжка. Старый учебник по нейрохирургии, который он мне дал поработать. Если хотите, я могу потом отдать вам его.

– Хочу! – радостно вспыхнула Маруся и, поняв, что слишком бурно отреагировала, смущенно добавила: – Понимаете, Сергей, так вышло, что у меня почти ничего от него не осталось на память. Мы в последнее время мало общались. А когда отец умер, его новая жена не дала нам с братом взять хоть что-нибудь из его вещей. Даже фотографии ни одной не оставила! Даже его чашку!

Ну, Ирина! Ну, жаба болотная! Я тебе еще припомню!

От таких новостей я был готов рвать и метать. Но усилием воли взял себя в руки, чтобы на моем лице даже тени эмоций не проступило. И вслух сказал совершенно другое:

– Значит, договорились. Тогда сейчас сдаем документы и идем пить кофе. Там обсудим. И еще обязательно обменяемся электронными почтами и телефонами. Потому что статью нужно сдать вовремя.

– Сроки горят? – деловито спросила Маруся. – И в какой журнал планировали?

– Еще вроде не сильно, но откладывать не стоит, – заметил я и пояснил: – Сергей Николаевич хотел в «Вопросы нейрохирургии». Он сказал, что его там без очереди поставят.

– Первый квартиль, – одобрительно кивнула Маруся, – но требования там, конечно, суровые.

– Так мы же вместе будем, – улыбнулся я, чтобы приободрить дочь.

Тут как раз подошла Марусина очередь сдавать документы, и она вошла в кабинет, где находился отдел аспирантуры и докторантуры.

Мы же остались ждать. И Марина Носик сразу же вцепилась в меня:

– Ты что, бросишь меня сейчас? Я думала, мы в Третьяковскую галерею сходим. Или на Красную площадь. А вечером можно было бы в театр… в «Табакерку».

– Это дочка профессора! – шепотом, чтобы не слышали другие соискатели, ответил я. – Ты что, не понимаешь, что нам с тобой, может, еще сто раз к ней обращаться придется?

– Понимаю, – расстроенно кивнула Носик и шмыгнула носиком.

А я подвел черту под разговором:

– Марина, ты взрослый человек. А у нее только что умер отец. С которым она давно не общалась. А у меня есть его книга с пометками, сделанными его рукой, и недоработанная статья. Как, думаешь, я должен поступить, чтобы было по совести? Как бы ты на моем месте сделала? Поддержала бы человека в горе или пошла в театр?

Мой подход был верным. Я уже успел изучить Носик, и понятие совести и справедливости у нее было гипертрофировано. Чем я и воспользовался. При этом угрызений совести я не испытывал совершенно, ведь на кону стояло общение с дочерью. Единственный шанс от судьбы! И я им воспользуюсь. Профукать нельзя!

Маруся вышла из кабинета буквально через пару минут.

Она улыбалась.

– Я вас жду, – обратилась она ко мне и устроилась у стеночки, уткнувшись в телефон.

– Сережа, тогда иди первым, – предложила справедливая Носик и пропустила меня вперед. А затем, не удержавшись, подчеркнуто грустно добавила: – Мне-то уже спешить некуда.

– Спасибо! – поблагодарил я и торопливо вошел в кабинет.

Это было узкое неудобное помещение, до самого потолка которого высились стеллажи с папками. Их было столько, что я ужаснулся – и как здесь можно хоть что-то найти? Оставшееся пространство заполнили пара письменных столов и многочисленные вазоны в огромных кадках и без оных. Для воздуха и людей места уже не оставалось.