Исповедь чистого разума

Александр Мошков

Исповедь чистого разума

"Посмотрите в зеркало. Кто смотрит оттуда?"

Смерть

Как вы себе представляете смерть?

Полет по трубе к белому свету. Встреча с бабушкой Агафьей и псом Шариком, который умер, когда вам было шесть. Вечная радость в облачных чертогах – если, конечно, вы были хорошим мальчиком или хорошей девочкой. Ну а если нет – ну, вы знаете. Котел. Смола. Вечные вопли грешников и запах жареной плоти, от которого слезятся глаза. Приятные картинки, не так ли? Утешительные. Или пугающие. В зависимости от того, какую пластинку вам ставили в детстве.

У меня для вас новость. От которой не станет ни легче, ни теплее.

Забудьте.

Забудьте про трубы, облака и котлы. Забудьте про ангелов и рогатых бесов с вилами. Это все – сказки. Красивая мишура, которой люди украшают самую простую, самую отвратительную и самую неопровержимую вещь на свете.

Смерть – это не шоу. Это – отключение.

Представьте телевизор. Старый, ламповый. Вы смотрите его, а потом – щелк. Рычажок. И картинка сжимается в яркую точку в центре экрана и гаснет. Остается только тихое, мелкое шипение на несколько секунд, да легкий запах озона. Потом и это проходит. Остается только черный, холодный, пустой экран. И пыль.

Так вот смерть человека – это то же самое, только запах другой. Запах уходящей жизни – это не ладан. Это запах высвобождающихся химикатов, распадающихся тканей, остановившейся крови. В ней нет метафизики. В ней только физиология. Огромное, сложное, прекрасное биологическое устройство под названием «человек» тихо, а иногда и не очень, ломается. Навсегда.

«А что потом?» – спросите вы. После щелчка. После черного экрана.

А потом, друзья мои, начинается самое интересное. И самое ужасное. Потому что иногда… иногда экран гаснет, а передача продолжается.

И вот об этом я и хочу вам рассказать. Историю о том, как я смотрел такую «передачу». Вернее, как я стал ей. Это история о самом страшном виде похмелья. О ломке, которую испытываешь, когда тебя отрывают от единственного наркотика во Вселенной, а потом заставляют наблюдать, как его курят, колют и нюхают прямо у тебя на глазах.

Присаживайтесь поудобнее. Выключите свет. Прислушайтесь к тиканью своих часов.

Это тиканье – всего лишь звук. Но для меня оно было молитвой. Криком о помощи. И первым симптомом самой чудовищной зависимости, которую только можно вообразить.

Я знаю. Потому что я – чистый разум. И это – моя исповедь.

Память

Он помнил всё. Не так, как мы – обрывками, пропущенными сквозь сито страха, восторга и стыда. Нет. Его память была идеальным, холодным архивом. Он помнил свет лампы над кроваткой – не тепло, а спектр, интенсивность. Помнил вкус материнского молока – не уют, а химический состав. Сигналы поступали. Носитель фиксировал. И ничего не стиралось, потому что нечему было стирать. Никаких эмоций, чтобы исказить запись. Он не вспоминал детство. Он просто подключался к каталогу.

1. Тихий мальчик.

В детстве его называли ангелом. Он никогда не плакал. Ни от боли, ни от обиды. Падал, разбивал колено – смотрел на сочащуюся кровь с научным интересом: Повреждение эпидермиса и дермы. Начало коагуляции. Он исполнял всё, что говорили взрослые, потому что их указания имели железную, кристальную логику. Не лезь в розетку – убьёт. Съешь суп – получишь энергию. Мир был инструкцией по эксплуатации, и он следовал ей безукоризненно. Единственное, что смущало родителей – его глаза. В них не было ни вспышки радости при виде новой игрушки, ни тумана огорчения. Только ясное, спокойное наблюдение. Как у хирурга, рассматривающего внутренний орган.

Отец пытался это исправить. «Вот, Саш, смотри – футбол!» Он водил его на стадион, где двадцать два человека в цветной форме бегали за одним мячом, а тысячи других людей кричали, радовались и злились. Мальчик сидел рядом, анализируя.

Цель: загнать сферу в прямоугольную зону противника.

Метод: крайне неэффективный. Коэффициент полезного действия команды за матч не превышал 3-5%.

Побочные эффекты: высокий риск травм, потеря жидкости, эмоциональное истощение зрителей.

Вывод: деятельность иррациональна. Энергозатраты не соответствуют результату.

Отец, видя его сосредоточенное лицо, думал, что сын увлечён игрой. На самом деле сын составлял в уме отчёт, который позже, в возрасте девяти лет, перенёс на бумагу. Он назвал его «Анализ коллективной иррациональности на примере спортивной игры». Отцу он его не показал.

2. Первый обмен и алгоритм.

В садике воспитательница хвалила его за съеденную кашу. «Молодец, Сашенька! Первый справился!» Она ждала улыбки, сияния.

Он не улыбнулся. Он декодировал похвалу и занёс информацию во внутреннюю таблицу.

Столбец А: Действие (съесть кашу быстро и аккуратно).

Столбец Б: Реакция воспитателя (вербальное одобрение, паттерн «улыбка», тактильный контакт – поглаживание по голове).

Столбец В: Материальный/статусный выход (в прошлом: дополнительное печенье, право выбрать игрушку первым).

Корреляция между А и В при условии Б составляла приблизительно 87%. Вывод: Б – необходимый, но недостаточный сигнал. Само по себе действие Б не имеет ценности. Это ключ, отпирающий доступ к В.

Он посмотрел на воспитательницу и спросил чётко: «Значит, сейчас я получу печенье раньше всех? Это логично. Поощрение эффективности».

В её глазах мелькнуло что-то – смущение, растерянность. Переменная Б оказалась нестабильной. Её настроение могло влиять на результат. Этот фактор он занёс в графу «Помехи, требующие дальнейшего изучения». Но печенье он получил. Алгоритм «Социальный обмен v1.0» был утверждён и внедрён.

3. Логика и хаос.

В восемь лет его впервые отправили одного в магазин. Это был тест. Он выстроил алгоритм: остановись у бордюра, посмотри налево-направо-налево, иди по зебре. Алгоритм был безупречен. Система – нет.

Из переулка, на красный, вынырнула ржавая «девятка». Он видел размытое лицо за стеклом, слышал визг тормозов. Удар был стремительным и тупым. Он упал на асфальт, услышав внутри себя глухой, влажный щелчок – звук ломающейся кости. Боль вспыхнула ярким, чистым сигналом, как аварийная лампочка на пульте. Перелом. Лучевая кость. Требует иммобилизации.

Он не закричал. Не заплакал. Он увидел на асфальте рядом список, выпавший из руки. Миссия: купить хлеб. Миссия не выполнена.

Он поднялся. Подобрал список левой рукой. Правую, странно изогнутую, прижал к животу. Дошёл до магазина. Купил хлеб. Принёс домой. Поставил сумку на стол и сообщил: «Я не могу пользоваться правой рукой. Вероятно, перелом. Водитель был неадекватен. Система дорожного движения не учитывает переменную иррациональности, что делает её ненадёжной». Родители онемели от ужаса. Позже нашли того водителя – пьяного, как стелька. Его вывод был верен: мир был полен бракованных, иррациональных компонентов.

4. Контракт с реальностью.

В школе по вполне понятным причинам ему лучше всего давались точные науки. Математика, Химия, Физика были сосредоточением абсолютной логики. Истиной в последней инстанции. Как ни удивительно, компанию этим предметам составляла биология, которая была в достаточной степени логична и рациональна, если не считать атавизмов у некоторых высших приматов и утконоса.

Остальные у него не вызывали ничего, кроме когнитивного диссонанса. Историю он воспринимал как сборник нелогичных, но чудом работающих поведенческих паттернов, которые человечество с завидным упорством игнорирует на каждом витке. Литературу – как бесполезный и не несущий никакого полезного знания шум. Языки же со своим бесконечным набором нелогичных правил и исключений были для его разума эквивалентом ада.

Но даже такие незыблемые монолиты, как точные науки, имели свой изъян – биологических учителей. Однажды на уроке физики учитель провозгласил: «Сила трения всегда препятствует движению!»

В голове у мальчика что-то щёлкнуло. Ошибка. Грубая, фундаментальная ошибка в коде реальности. Она требовала немедленного исправления. Он поднял руку.

«Это не всегда так. Сила трения качения в колесе – это причина движения».

Класс затих. Учитель покраснел ещё больше и выдал длинную эмоциональную тираду, суть которой сводилась к «Не умничай, Кротов!»

«Но это факт», – настаивал мальчик. Он не понимал, зачем «умничать», когда можно просто исправить неточность.

Его вызвали родителей и говорили о неуважении, об авторитете, о том, как «должно быть». Он слушал и видел, как логика, единственная опора, рушится под натиском тёплой, липкой, иррациональной субстанции под названием «так принято».

Той ночью он сделал вывод. Энергозатраты на исправление ошибок в людских системах превышают полезный выход. Рациональная стратегия – молчать. Добывать нужные ресурсы (оценки, аттестат). И ждать места, где шум прекратится.

На последнем звонке директриса, пахнущая дешёвым парфюмом и тревогой, отвела его под бюст Пушкина.

«Сашенька, я должна перед тобой извиниться, – прошептала она, и глаза её стали влажными. – Мы все эти годы использовали тебя, твои победы на олимпиадах, для отчётности. Для престижа. Это неправильно».

Он смотрел на неё, наблюдая за работой лицевых мышц, за дрожью в голосе. Паттерн «вина». Слёзные железы активированы. Цель высказывания – не передача информации, а изменение эмоционального состояния говорящего.

«Всё в порядке», – сказал он. Потому что это был код, который она ждала. Социальный пароль.

Это была идеальная транзакция. Школа получила цифры в таблицах, он – свободу от ненужных предметов и путёвку в лучшие вузы страны. Кто кого использовал? Вопрос был бессмысленным.

5. Право выбора.

Он впервые столкнулся с задачей выбора дальнейшего пути. Не пути из дома в школу или до магазина – они были определены с точностью до метра и не требовали выбора. А его дальнейшего пути развития. Он всерьёз размышлял над двумя вариантами:

Математика предлагала бесконечное множество задач поистине вселенского масштаба.

Медицина ставила задачи не менее сложные. Организм человека сам по себе являлся целым миром, а в сочетании с психикой каждый человек становился уникальной вселенной.

Выбор естественным образом пал на математику, так как медицина была тесно связана с понятием пациент. Непредсказуемый, эмоциональный, иррациональный элемент, способный нарушить любые расчёты.

6. Храм безмолвия.

Только теперь он обрёл истинный дом. В университетской библиотеке, в зале редких изданий по теоретической математике. Он открыл том, от которого пахло пылью и временем, и начал читать.

И мир перестал существовать.

Он не чувствовал восторга. Он ощущал слияние. Формулы на страницах перестали быть символами. Они стали узлами. Они протянули связи – тонкие, невидимые, невероятно прочные нити – к другим формулам в других книгах, к законам физики в его голове, к движению планет за окном. Всё сплелось в единую, кристальную сеть. В гигантскую, безупречную схему, где каждое следствие вытекало из причины, где не было места шуму, иррациональности, слепой переменной. На несколько часов Александр Кротов исчез. Осталось только чистое понимание. Холодный, безэмоциональный экстаз абсолютной ясности.