День Шакала

Остальные «бородачи» пребывали вне ОАС, готовые выполнить любое задание SDECE. Некоторые из них до приема на эту службу были профессиональными головорезами из криминального мира и сохранили все свои прежние связи. Поэтому имели возможность зачислить туда же и своих друзей-бандитов взамен за выполнение теми определенных деликатных поручений правительства. Подобная деятельность дала повод к разговорам, что во Франции существует «параллельная» (неофициальная) полиция, созданная, как утверждали, по распоряжению одного из самых правых политиков в правительстве де Голля – Жака Фоккара. На самом же деле никакой «параллельной» полиции не существовало; а мероприятия, приписываемые ей, производились головорезами управления активных мероприятий или временно зачисленными на службу боссами криминалитета.

Корсиканцы, которые преобладали как в парижском и марсельском криминалитете, так и в управлении активных мероприятий, после убийства семерых «бородачей» в Алжире объявили ОАС вендетту. Подобно тому как корсиканская мафия помогла союзникам во время высадки на юге Франции в 1944 году (не из альтруистических соображений, разумеется,– в качестве вознаграждения ей позволили установить контроль над всеми нелегальными промыслами и торговлей на Лазурном берегу), так и в начале 60-х корсиканцы снова сражались за Францию, ведя вендетту с ОАС. Многие из членов ОАС были «pieds-noirs»[4] (французами алжирского происхождения) и обладали схожими с корсиканцами характерами и мышлением, поэтому порой война становилась просто братоубийственной.

Пока тянулся процесс над Бастьен-Тери и его сотоварищами, продолжала действовать ОАС. Ее закулисным вдохновителем стал организатор покушения в Пти-Кламаре, полковник Антуан Аргуа. Выпускник одного из престижнейших французских вузов, Политехнической школы, Аргуа отличался сильным умом и динамической энергией. Будучи лейтенантом в деголлевской «Свободной Франции»[5], он сражался против нацистов за освобождение страны. После победы командовал кавалерийским полком в Алжире. Невысокий жилистый человек, он был великолепным, но безжалостным солдатом и к 1962 году сделался руководителем планирования операций ОАС в изгнании.

Знакомый с методами психологической войны, он понимал, что война против голлистской Франции должна вестись на всех уровнях, методами террора, дипломатии и манипулирования общественным мнением. В качестве одной из составных частей этой кампании он организовал серию интервью Жоржа Бидо, бывшего французского министра иностранных дел, а ныне – главы Национального совета сопротивления – политического крыла ОАС. В интервью и телевизионных выступлениях во многих странах Западной Европы Бидо «респектабельно» излагал оппозиционную генералу де Голлю политику.

Аргуа теперь пустил в ход свой блестящий интеллект, который некогда сделал его самым молодым полковником во всей французской армии, а ныне – самым опасным человеком в ОАС. Он организовал для Бидо серию выступлений для крупных телевизионных компаний и ведущих журналистов, в которых прожженный политик смог придать имидж благоразумной пристойности действиям оасовских головорезов.

Успех пропагандистской кампании Бидо, вдохновляемого Аргуа, насторожил французское правительство столь же, сколь и тактика террора и целая волна взрывов пластиковых бомб в кинотеатрах и кафе по всей Франции. К тому же 14 февраля раскрыли еще один заговор с целью покушения на генерала де Голля. На следующий день он ехал выступать с лекцией в Военной школе на Марсовом поле. По планам заговорщиков, при входе в зал в спину ему должен был выстрелить убийца, скрывавшийся среди карнизов крыши соседнего здания.

По этому делу за участие в заговоре перед судом предстали Жан Бигно, артиллерийский капитан по имени Робер Пойнар и преподавательница английского языка в Военной академии, мадам Паула Руссолье де Лиффиак. Непосредственным исполнителем должен был стать Жорж Ватен, но Хромой и на этот раз ускользнул. При обыске на квартире Пойнара обнаружили винтовку со снайперским прицелом, и все трое были арестованы. Позднее на процессе утверждалось, что, в поисках способа доставить Ватена и его винтовку в академию, они советовались с унтер-офицером Мариусом Туа, который затем прямым ходом направился в полицию. Генерал де Голль в назначенное время 15 числа присутствовал на военной церемонии, но согласился прибыть на нее в бронированном автомобиле, к которому обычно испытывал отвращение.

Сам заговор, по правде говоря, оказался донельзя дилетантским, но он привел генерала де Голля в изрядное раздражение. Вызвав на следующий день министра внутренних дел Фрея, генерал стукнул кулаком по столу и сказал:

– Эти заговорщики зашли слишком далеко.

Было решено на примере судьбы нескольких высших заговорщиков из ОАС дать урок остальным. У Фрея не осталось никаких сомнений по поводу приговора суда над Бастьен-Тери, который все еще тянулся в Верховном военном трибунале, где тот усердно излагал со скамьи подсудимых, почему, по его мнению, Шарль де Голль должен был умереть. Но в качестве средства устрашения требовалось нечто большее.

22 февраля на стол начальника управления активных мероприятий легла копия меморандума, направленного директором второго бюро SDECE на имя министра внутренних дел. В частности, там было написано следующее:

«Нам удалось установить приблизительное местонахождение одного из главарей экстремистского движения, а именно – бывшего полковника французской армии Антуана Аргуа. Он скрылся в Германии и, согласно информации, полученной от резидентов нашей разведывательной службы, намерен оставаться там еще несколько дней…

Если эта информация соответствует действительности, представляется возможным выйти на след Аргуа и задержать его. Поскольку на запрос нашей официальной службы контрразведки компетентными правоохранительными органами Германии дан отказ и учитывая, что упомянутые органы теперь предвидят наше желание устранить Аргуа и других лидеров ОАС, операцию в отношении Аргуа следует проводить с максимальной быстротой и секретностью».

Осуществить это было поручено управлению активных мероприятий.

Днем 25 февраля Аргуа вернулся в Мюнхен из Рима, где он проводил совещание с другими лидерами ОАС. Вместо того чтобы отправиться прямо из аэропорта на Унертлыптрассе, он взял такси и велел доставить его к отелю «Эдельвольф», где снял номер, предположительно для какой-то другой встречи. Но встрече этой было не суждено состояться. В вестибюле отеля к нему подошли два человека и заговорили с ним на великолепном немецком языке. Решив, что они – сотрудники немецкой полиции, Аргуа начал доставать из внутреннего кармана пиджака паспорт.

Внезапно руки его оказались словно в тисках, ноги оторвались от пола, а через несколько секунд он уже был заброшен в кузов стоявшего у черного входа в отель фургона, на котором красовалась эмблема прачечной. Аргуа попытался лягнуть ногой схвативших его людей, но услышал в ответ лишь поток французских ругательств. В нос ему врезался кулак, другой удар пришелся в солнечное сплетение, а после третьего, в нервный узел чуть ниже уха, он потерял сознание.

Двадцать четыре часа спустя в службе уголовной полиции в штаб-квартире полицейского управления на набережной Орфевр, 36, зазвонил телефон. Хриплый голос сообщил дежурному сержанту, что он говорит в связи с делом ОАС. Все тот же голос доложил: Антуан Аргуа «в упакованном виде» находится в кузове фургона, припаркованного позади здания полицейского управления. Спустя несколько минут дверцы фургона распахнулись, и Аргуа вывалился на руки онемевших от изумления офицеров полиции.

На ярком солнечном свету глаза его, завязанные целые сутки, почти не различали ничего вокруг. Поставившим его на ноги пришлось поддерживать его, не давая упасть. Лицо Аргуа было покрыто запекшейся кровью, рот саднило от кляпа, который полицейские тут же вытащили. Когда кто-то из них спросил его: «Вы полковник Антуан Аргуа?» – он едва пробормотал: «Да». Ребятам из управления активных мероприятий каким-то образом удалось прошлой ночью переправить его через границу, а анонимный звонок в полицию с сообщением о посылке, ожидающей на их собственной стоянке, стал просто свидетельством их своеобразного чувства юмора. Аргуа продержали до июня 1968 года и затем освободили.

Одно только упустили из виду шутники из управления активных мероприятий: похищение Аргуа не только изрядно деморализовало руководство ОАС, но и открыло дорогу его теневому заместителю, малоизвестному, но столь же коварному и умному под-полковнику Марку Родену, который теперь принял на себя командование операциями, направленными на устранение де Голля. Таким образом, полиция сменяла шило на мыло.

4 марта Верховный военный трибунал вынес вердикт Жан Мари Бастьен-Тери. Он и двое его поделыциков были приговорены к смертной казни, как заочно и трое других, находящихся пока на свободе, включая Хромого. 8 марта генерал де Голль три часа, не перебивая, выслушивал прошения о помиловании, излагаемые защитниками троих приговоренных. Два смертных приговора он заменил пожизненным заключением, но приговор Бастьен-Тери оставил без изменения.

Тем же вечером адвокат сообщил полковнику военно-воздушных сил о принятом решении.

– Назначено на одиннадцатое, – сказал он своему клиенту.

Поскольку тот продолжал улыбаться не верящей улыбкой, он повторил:

– Вы будете расстреляны.

Продолжая улыбаться, Бастьен-Тери покачал головой.

– Вы не понимаете, – сказал он адвокату. – Ни один французский солдат никогда не выстрелит в меня.

Он был не прав. О его казни сообщила в восьмичасовых новостях французская радиостанция «Радио Европа № 1». Сообщение услышали все живущие в Западной Европе, кто дал себе труд настроиться на волну этой радиостанции. Сообщение, принятое в небольшом номере одного австрийского отеля, вызвало целый поток рассуждений и действий, в результате которых генерал де Голль оказался куда ближе к смерти, чем за всю свою жизнь. Номер в отеле снял полковник Марк Роден, новый руководитель операций ОАС.

Глава 2

Марк Роден выключил свой транзисторный приемник и встал из-за стола, оставив гостиничный завтрак на подносе почти нетронутым. Подойдя к окну, он зажег еще одну из своих бесчисленных выкуриваемых за день сигарет и посмотрел на покрытые снегом окрестности, которые поздно наступившая в этом году весна еще не лишила белой мантии.

– Ублюдки, – пробормотал он.

Слово это он произнес негромко, но зло, равно как и все последующие эпитеты, которые предельно ясно выражали его отношение к президенту Франции, его правительству и управлению активных мероприятий.

От своего предшественника Роден отличался почти во всех отношениях. Высокий и худой, с мертвенно-бледным лицом, иссушенным ненавистью, он обычно скрывал свои чувства за не свойственной для человека латинской расы невозмутимостью. Никакая Политехническая школа не открывала для него путей к карьере. Сын простого сапожника, в безмятежные дни своей юности он бежал в Англию на рыбачьей шхуне, когда германские войска вторглись во Францию, и вступил рядовым под знамя Лотарингского Креста.

Вдоволь понюхав пороха и крови в сражениях в Северной Африке под командованием генерала Кенига, а потом – на равнинах Лотарингии под командованием Леклерка, он был произведен в унтер-офицеры, а затем – и в уоррент-офицеры[6]. Прямо на поле битвы за Париж он получил офицерские шевроны, на что никогда бы не мог рассчитывать по своему образованию и происхождению. В послевоенной Франции оказался перед выбором – остаться в армии или вернуться к гражданской жизни.

Но к чему ему было возвращаться? Он не знал никакого ремесла, кроме сапожного, которому обучил его отец. К тому же он обнаружил: рабочий класс в его родной стране подмяли под себя коммунисты, которые хозяйничали также и в движении Сопротивления. Поэтому он остался в армии, осознав впоследствии, что новое поколение образованных молодых людей, закончив офицерские школы и не понюхав пороху, получают те же самые шевроны, которые были обильно политы его кровью. Когда же со временем они стали обходить его в званиях и привилегиях, в душе его поселилась горечь.

Ему оставался один-единственный путь: перевестись в колониальный полк, стать одним из тех крутых солдат-волонтеров, которые воюют по-настоящему, в то время как попавшие по призыву в столичные полки армейцы тянут ноги на парадах. Ему удалось устроить себе перевод в колониальные десантники.

Около года он командовал ротой в Индокитае, живя среди людей, которые говорили и думали, как говорил и думал он сам. Единственным путем сделать карьеру для молодого выходца из низов по-прежнему оставалось участие в боях, и только. К концу военной кампании в Индокитае он уже стал майором. А проведя без всякой пользы для себя несчастливый год во Франции, отправился в Алжир.

Французы покидали Индокитай, и прошедший год трансформировал постоянно носимую им в душе горечь в стойкое отвращение к политикам и коммунистам, которых он считал практически одним и тем же. Пока к власти во Франции не придет солдат, ей не удастся вырваться из цепкой хватки предателей и лизоблюдов, заполонивших общественную жизнь. По его мнению, таких типов не было только в армии.

Подобно всем боевым офицерам, видевшим смерть своих подчиненных и время от времени хоронившим изуродованные тела тех из них, что попались в руки противника живыми, Роден боготворил солдат, как истинную соль земли – людей, которые проливают свою кровь, чтобы буржуа могли наслаждаться комфортом. Поняв после восьми лет боев в джунглях Индокитая, что штатские в его родной стране ни в грош не ставят солдатню; читая в газетах о том презрении к военным со стороны левых интеллектуалов, которое те питают за такие пустяки, как пытки пленных для получения от них важной информации, Марк Роден почувствовал некий душевный порыв, который вкупе с его природной горечью превратился в отчаянный фанатизм.

Он хранил уверенность в том, что, получи армия помощь гражданских властей на месте военных действий и поддержку и одобрение правительства и общества Франции, то с Вьетконгом было бы давно покончено. Уход из Индокитая стал колоссальным предательством по отношению к тысячам отличных молодых парней, которые погибли там – по-видимому, ни за что. Роден считал, что большей подлости невозможно себе представить. Алжир должен был поставить все на свои места. Покидая берег Марселя весной 1956 года, он приблизился к счастью больше, чем за всю свою жизнь. Теперь он был убежден: далекие африканские холмы увидят завершение того, что он считал делом всей своей жизни, станут апофеозом французской армии в глазах всего мира.

Даже два года горькой и жестокой бойни не смогли поколебать его уверенности. Правда, подавить восстание оказалось не таким простым делом, как ему думалось вначале. Сколько бы феллахов ни уничтожали он и его люди, сколько бы деревень ни были стерты с лица земли, сколько бы террористов из FLN[7] ни умирали под пытками – все равно движение за независимость ширилось, захлестывая страну.

Требовалась как можно более широкая помощь метрополии. Здесь, по крайней мере, никто не ставил под сомнение саму войну в этом далеком углу империи. За Алжир сражались, как бились бы за Нормандию, Бретань или Приморские Альпы. Став подполковником, Марк Роден был переведен из окопов в города, сначала в Бон, а потом в Константину.

В окопах он сражался против ополченцев FLN, не солдат в полном смысле этого слова, но все же против бойцов. Его ненависть к ним оказалась ничем по сравнению с тем, что испытал он, когда окунулся в подлую и ужасную войну в городских кварталах, войну, ведущуюся с использованием пластиковых бомб, закладываемых уборщиками в принадлежащих французам кафе, супермаркетах, на детских игровых площадках. Меры, которыми он очистил Константину от этой мерзости, закладывавшей такие бомбы среди скопления французских жителей, принесли ему прозвище Мясник, под которым его знали все обитатели кашаба[8].

Лишь недостаточная поддержка Парижа не позволяла осуществить полное и окончательное уничтожение FLN и его армии, ALN. Подобно всем фанатикам, Роден предпочитал не видеть факты, но верить своим чувствам. Растущие военные расходы, коллапсирующая под их бременем экономика Франции, деморализация новобранцев были для него пустым звуком.

В июне 1958 года генерал де Голль вернулся к власти в качестве премьер-министра. Решительно похоронив коррумпированную и прогнившую Четвертую республику, он основал Пятую. Когда он произнес те знаменитые слова, которые привели его в Матиньольский дворец, а затем, в январе 1959-го, – и в Елисейский, «Алжир останется французским», Роден пошел в свою комнату и разрыдался. Визит де Голля в Алжир стал для Родена подобен схождению Зевса с вершины Олимпа. Он был уверен, что приходит время другой политики. Коммунистов выметут из государственных учреждений железной метлой, Жан-Поля Сартра расстреляют за предательство, профсоюзы как следует прижмут, а живущих в Алжире французов и армию поддержат, как людей, защищающих на далеких рубежах французскую цивилизацию.

Роден оставался столь же уверенным во всем этом, как и в том, что солнце встает на востоке. Когда де Голль предпринимал меры, восстанавливая Францию по-своему, Роден думал, что многие из них ошибочны. Но надо дать старику время. Когда же пошли глухие толки о предварительных переговорах с Бен Беллой[9] и Фронтом национального освобождения, Роден не мог поверить в это. Он по-прежнему ощущал отсутствие какого-либо прогресса в уничтожении восставших феллахов, но считал это просто тактической уловкой де Голля. Старик, как казалось Родену, знает, что делает. Разве не произнес он золотые слова: «Алжир останется французским»?

Когда же появились убедительные и несомненные свидетельства того, что концепция воскрешенной Франции по Шарлю де Голлю не предусматривает в ее составе Французского Алжира, мир Родена разлетелся на части, подобно фарфоровой вазе, по которой проехался железнодорожный состав. От его веры и надежды, чаяний и доверия не осталось буквально ничего. Одна только ненависть. Ненависть к системе, политиканам, интеллектуалам, алжирцам, профсоюзам, журналистам, к иностранцам. Но все это превосходила ненависть к Тому Человеку. Роден вывел весь свой батальон из казарм во время военного путча в апреле 1961 года, не в пример немногим простофилям, отказавшимся принять участие.

Путч провалился. Одним-единственным простым и до ошеломления умным мероприятием де Голль расстроил его еще до того, как тот успел набрать силу. Никто из офицеров не придал никакого значения тому, что за несколько недель до официального сообщения о начале переговоров с Фронтом национального освобождения войскам выдали тысячи простых транзисторных радиоприемников. Их сочли простыми игрушками для развлечения солдат, и многие офицеры и старшие из сержантов одобрили эту идею. Популярные мелодии, передававшиеся Францией, приятно разнообразили службу, отвлекая солдат от жары, мух и скуки.

Но голос де Голля был не таким безобидным. Когда лояльность армии оказалась под вопросом, десятки тысяч призывников, обитателей алжирских казарм, прильнули к своим радиоприемникам, жаждая услышать новости. И после новостей заговорил тот же самый голос, который сам Роден слышал в июне 1940 года. Да и само обращение походило на то, давнее. Вам предстоит сделать выбор, кому вы будете верны. Моими устами с вами говорит Франция, я всего лишь инструмент для реализации ее судьбы. Следуйте за мной. Повинуйтесь мне.

Некоторые командиры батальонов, очнувшись, обнаружили, что в их распоряжении осталась только горсточка офицеров и чуть большее количество сержантов.

Весь мятеж был развеян как мираж – по радио. Родену повезло больше, чем остальным. С ним остались сто двадцать его подчиненных – офицеров, сержантов и рядовых. Произошло это потому, что он командовал подразделением, в котором сосредоточился самый высокий процент старослужащих, прошедших Индокитай и окопы алжирской войны. Вместе с другими путчистами они создали и составили костяк ОАС, поклявшись вышвырнуть Иуду из Елисейского дворца.

Зимой 1961 года Роден вступил в должность заместителя Аргуа в качестве командующего операциями ОАС в изгнании. В планируемые ими операции, проводимые на территории метрополии, Аргуа вкладывал свой талант, интеллект и вдохновение. Роден – систему, коварство и здравый смысл.

Если бы он оказался всего лишь крутым, но ограниченным фанатиком, он стал бы опасным, но не исключительно опасным. Было много и других людей подобного масштаба, в начале 60-х перевозивших оружие для ОАС. Но Роден представлял собой нечто большее. Старый сапожник произвел на свет ребенка с отличным мышлением, не испорченным формальным образованием или армейской муштрой. Мышление это Роден развил на свой собственный манер.

Если в концепции Франции как государства и чести армии Роден был таким же тупым фанатиком, как и остальные его коллеги, то в решение чисто практических проблем он вносил прагматизм и логическую сосредоточенность – вещи куда более эффективные, чем пылкий энтузиазм и бессмысленная жестокость.

Именно это и стало 11 марта его вкладом в проблему убийства Шарля де Голля. Он прекрасно понимал – работа предстоит весьма непростая. Тем более он сознавал, что провалы в Пти-Кламаре и Военной школе сделают ее еще более сложной. Не так уж трудно найти просто киллеров; проблемой было найти человека или разработать план, в котором бы имелся в высшей степени необычный фактор, дававший шанс проникнуть сквозь стены мер безопасности, возведенные концентрическими кругами вокруг президента.

Обдумывая вопрос, он методически раскладывал его в своем мозгу на отдельные составляющие. Два часа, сидя в кресле перед окном и куря одну сигарету за другой, так что в конце концов воздух в комнате сделался сизым от дыма, он выстраивал эти частные проблемы в порядке приоритетности, а потом продумывал пути их решения или обхода. Из всего потока наконец выкристаллизовалась одна-единственная непреодолимая преграда – вопрос безопасности.

После Пти-Кламара положение вещей изменилось. Проникновение людей из управления активных мероприятий в ряды ОАС увеличивалось с настораживающей скоростью. Недавнее похищение его собственного начальника, Аргуа, давало представление о готовности управления наложить лапы на лидеров ОАС. Их не остановила даже перспектива испортить отношения с германским правительством.

В те две недели, в течение которых Аргуа допрашивали, лидеры были вынуждены пуститься в бега. Бидо внезапно потерял всякую склонность к публичным выступлениям, остальные члены Национального совета сопротивления в панике съехали в Испанию, Америку, Бельгию. Все вдруг бросились обзаводиться фальшивыми документами и покупать билеты в далекие уголки мира.

Наблюдая этот процесс, рядовые ОАС стали выказывать прогрессирующее падение морального облика. Если раньше члены ОАС, живущие на территории Франции, были всегда готовы помочь, укрыть преследуемого человека, доставить сверток с оружием, передать сообщение или даже снабдить информацией, то теперь они же все чаще и чаще просто бросали телефонные трубки, бормоча в них неразборчивые извинения.

После провала в Пти-Кламаре и допросов заключенных пришлось прикрыть целых три подпольные сети ОАС на территории Франции. Получив от схваченных ей людей какую-то информацию, французская полиция методично перетряхивала дом за домом, обнаруживая один тайник с оружием и припасами за другим. Еще два заговора с целью покушения на де Голля разгромила полиция, лишь только заговорщики собрались на свое второе совещание.

Пока Национальный совет сопротивления произносил речи в комитетах и бубнил о реставрации демократии во Франции, Родену предстали факты жизни, столь же обильные, сколь и бумаги, распиравшие атташе-кейс около его кровати. Скудные средства, утеря национальной и международной поддержки, сокращение числа членов и падение доверия – ОАС просто крошилась под бешеным натиском секретной службы Франции и ее полиции.

Доведя до логического конца свои рассуждения, Роден пробормотал: «Человек, никому не известный…» Он пробежал глазами по списку людей, которые, как он знал, не отказались бы от предложения совершить покушение на президента. Увы, на каждого из них в штаб-квартире французской полиции уже лежало досье толщиной с Библию. Что еще может сделать он, Марк Роден, скрывающийся в гостинице уединенной австрийской горной деревушки?

Ответ пришел к нему незадолго до полудня. Он отогнал его от себя на какое-то время, но настойчивое любопытство заставило его снова вернуться к данному варианту. Если бы только удалось найти подобного человека… если только такой человек вообще существует. С учетом этого он медленно и старательно выстроил новый план, потом постарался разрушить его, подвергнув воздействию всех возможных обстоятельств и противодействующих факторов. План прошел все тесты, даже на предмет безопасности.

Перед обедом Марк Роден облачился в длинное пальто и спустился по лестнице. Едва выйдя на улицу, он ощутил порыв ледяного ветра, несущегося вдоль заснеженной улицы. Порыв этот заставил его поежиться, но прогнал тупую головную боль, вызванную бесчисленными сигаретами в слишком жаркой спальне. Свернув налево, он, ссутулившись, побрел к почтовому отделению на Адлерштрассе и отправил оттуда несколько коротких телеграмм, извещающих его коллег, разбросанных под вымышленными именами в Южной Германии, Австрии, Италии и Испании, что он в течение нескольких недель будет отсутствовать по уважительным причинам.