Шпионское грузило

Прикрыв двери, за которыми скрывался его умывальник, Брет Ранселер подошел к окну и выглянул наружу. Несмотря на дымку тумана, отсюда были отчетливо видны и готический шпиль Вестминстерского дворца, и колокольня церкви Святого Мартина на Трафальгар-сквер, и Нельсон, вознесшийся над своей колонной. Все представляло единую картину. Даже безобразная башня Главной почты смотрелась здесь вполне уместно, ибо более столетия противостояла непогоде. Брет прижался лицом к стеклу в надежде увидеть купол собора Святого Павла. Из окон кабинета генерального директора открывался прекрасный вид на северную часть города, и Брет завидовал шефу. Не исключено, что когда-нибудь и ему удастся здесь обосноваться. Никки отпускала шуточки по этому поводу, а он делал вид, что посмеивается вместе с ней, но не терял надежды, что в один прекрасный день…

Он припомнил заметки, которые делал по поводу проекта. Ему в голову пришла прекрасная мысль: теперь, когда у него есть время и в его распоряжении целый штаб экономистов и аналитиков, он доведет идею до ума. Карты, схемы, расчеты, графики и доступные восприятию данные, которые сможет понять даже генеральный директор, – все это можно прогнать через компьютер. Почему он раньше об этом не подумал? Спасибо тебе, Никки.

Теперь мысли его обратились к жене. Он еще раз сказал себе, что должен быть спокоен и рассудителен. Она его оставила. Все кончено. Он давно предвидел такой исход, но фактически не чувствовал его приближения. И всегда считал, что Никки наконец привыкнет к тому, что вызывало у нее сетования, – точно так же, как он приспособился к ней – в желании сохранить брак. Он потерял ее, иот этого факта никуда не деться, но он дал себе слово, что не станет бегать за ней.

С ее стороны это просто неблагородно: ведь за все время их брака он ни разу не нарушил супружеской верности. Он вздохнул. Теперь ему придется начинать все сначала: встречи, ухаживание, уговоры, лесть, необходимость привлекать к себе внимание на приемах. Ему придется привыкнуть смиряться с уязвленным самолюбием, получая отказ от молодых женщин, когда будет приглашать их на обед. Это всегда было для него нелегко. Смиряться с такими афронтами всегда тяжело. Может, как-нибудь на неделе он пригласит на обед свою секретаршу, которая как-то намекнула ему, что рассталась со своим женихом.

Сев за стол, он стал раскладывать перед собой бумаги, но текст их плыл перед глазами, поскольку все его мысли были заняты Никки. Когда в их браке образовалась трещина? Что послужило началом, что было не так? Как Никки обозвала его – бессердечным подонком? Она была холодна и невозмутима – вот что поразило его больше всего. Снова вспоминая их разговор, он пришел к выводу, что эти спокойствие и безмятежность Никки были всего лишь притворством. Бессердечный подонок? Он сказал себе, что женщинам свойственно говорить абсурдные вещи, когда они находятся во власти неконтролируемого возбуждения. И почувствовал себя лучше.

Глава 2

Восточная Германия. Январь 1978 года

– Дай-ка мне зеркало, – сказал Макс Бузби. Он не мог скрыть натужную хрипотцу в голосе. Бернард Сэмсон поставил перед ним на стол зеркало так, чтобы Макс мог видеть руку и не выворачивая ее. – А теперь сними повязку, – попросил Макс.

Рукав пропотевшей старой рубшки Макса был надорван у плеча. Бернард снял бинты, решительно сорвав тампон, пропитанный гноем и засохшей кровью. Зрелище потрясло его. Бернард непроизвольно присвистнул сквозь зубы, и Макс увидел на его лице выражение ужаса.

– Ничего страшного, – произнес Бернард, пытаясь скрыть свои истинные эмоции.

– Видывал и похуже, – сказал Бузби, взглянув на рану и стараясь сохранять невозмутимость. Рана была большой, она вся воспалилась и гноилась. Бернард стянул ее края швейной иголкой и рыболовной леской, находившейся в пакете скорой помощи, но часть стежков прорвалась сквозь плоть. Кожа вокруг раны цвела всеми цветами радуги и так истончилась, что казалось, даже один взгляд на нее может причинить боль. Бернард снова соединил края раны, чтобы она не смогла расползтись. Бинт, на который пошел старый галстук, окончательно измазался. Та его часть, что прилегала к ране, стала темно-коричневой и полностью пропиталась кровью. Вся рука была покрыта засохшими кровоподтеками. – А ведь это рука, которой я держу пистолет.

Макс наклонил голову так, чтобы на нее падал свет от лампы, и в зеркале отразилась его бледность. Он разбирался в ранах и понимал, что потеря крови заставляет сердце отчаянно колотиться, чтобы доставить кислород и глюкозу к мозгу. Его лицо заливала желтизна из-за опавших кровеносных сосудов, которые, отчаянно пульсируя, старались помочь сердцу в его трудной работе. Кровь, потеряв много плазмы, загустела, и сердце буквально задыхалось, перекачивая ее. Макс попытался нащупать пульс. Ему это не удалось, но он и так ясно знал, какой он может быть, – прерывистый и неровный, не говоря уже о том, что температура тела упала. Все приметы были налицо – не самые лучшие симптомы.

– Подбавь огонька и туго замотай лоскутом от полотенца. Уходя, я еще оберну сверху бумагой. Не хочу оставлять тут следы крови. – Он попытался выдавить улыбку. Максу Бузби было очень не по себе. Они сидели в горной хижине, стояла зима, и он был уже далеко не молод.

В свое время он был копом в департаменте полиции Нью-Йорка и прибыл в Европу в 1944 году с нашивками лейтенанта армии США, после чего так и не вернулся на другую сторону Атлантики, не считая попытки примирения с бывшей женой в Чикаго и пары посещений матери в Атлантик-Сити.

После того как Бернард поставил зеркало на место и что-то бросил в огонь, Макс встал, и Бернард помог ему натянуть пальто. Под его взглядом Макс осторожно опустился на стул. Макс был серьезно ранен. И Бернард сомневался, удастся ли им обоим добраться до границы.

Догадавшись о его мыслях, Макс улыбнулся. Сейчас ни жена, ни мать не узнали бы прежнего Макса – в потертом пальто, в выцветших джинсах и рваной рубашке. В его необычной манере, с которой он держал на колене пропотевшую старую широкополую шляпу, было проявление идиотской вежливости. По бумагам он считался железнодорожным рабочим, но и его документы, и многое из того, в чем он нуждался, осталось на железнодорожной станции, и советская группа задержания уже шла за ним по пятам.

Макс Бузби был невысоким и коренастым, но полным его нельзя было назвать. У него были редкие черные волосы, лицо прорезано глубокими морщинами. Белки глаз покраснели от усталости. У него были густые брови и большие черные усы, край которых обвисал на сторону из-за того, что один ус он постоянно теребил.

Постаревший, поумневший, раненый и уставший, несмотря на иную обстановку и свой изменившийся внешний вид, Макс Бузби не считал, что он сильно отличается от того полисмена в зеленой форме, который когда-то патрулировал темные улочки и тупики Манхэттена. И тогда и теперь он был верен себе: кем бы он ни был, он не должен выделяться, врага следует разоблачить, пусть даже он носит респектабельный котелок. Пусть даже кое-кто жрет икру ложками в компании полицейского комиссара. Макс Бузби ненавидел коммунизм – или «социализм», как предпочитают говорить его сторонники, – и противостоял ему с таким пылом, что это казалось странным даже тем, кто вел борьбу, но он отнюдь не был простодушным крестоносцем.

– Два часа, – прикинул Бернард Сэмсон, крупный и сильный мужчина с вьющимися волосами, в очках. Он носил потерую кожаную куртку на молнии и грубошерстные брюки с широким кожаным ремнем, украшенным значками партийных съездов коммунистов. На голову была плотно напялена каскетка с кокардой, напоминавшей о недоброй памяти Африканском корпусе. Продуманный выбор, подумал Макс, взглянув на нее. В таком головном уборе можно и спать и драться, не опасаясь, что потеряешь его. Макс посмотрел на своего спутника: Бернард, как всегда, был собран. Он достаточно молод, чтобы не надо было опасаться за состояние его нервов, когда во рту становится так сухо, что не сплюнуть. Может, лучше было бы пустить его в одиночку. Но справится ли Бернард один? В этом Макс не был уверен. – Они должны двигаться через Шверин, – напомнил ему Бернард. – И еще те летучие патрули…

Кивнув, Макс облизал губы. Потеря крови ослабила его: мысль о возможности столкновения с русским военным патрулем вызвала спазму желудка. Его бумаги не выдержали бы изучения под лучом полицейского фонарика. Они был подделаны не лучшим образом.

Он понимал, что Бернард не увидит его сомнений: маленькое помещение целиком было погружено в темноту, если не считать слабого мерцания жутко чадящей керосиновой лампы, фитилек которой был еле виден, и отблесков огня в очаге, падавших лишь на носки обуви, но Qui tacet, consentiré videtur, то есть молчание – знак согласия. Макс, подобно многим другим нью-йоркским копам, ходил по вечерам на вечерние курсы, изучая законодательство. Даже сейчас он помнил несколько основных статей. Но более существенным для понимания их сегодняшнего положения был тот факт, что Макс отлично представлял, что значит пересечь при лунном свете сто пятьдесят километров саксонских долин, а Москва отдала безоговорочный приказ остановить их любой ценой, что позволяет любому солдату или полицейскому, держащему палец на спусковом крючке, выпустить очередь в каждого незнакомца, оказавшегося на мушке.

Бернард ткнул тяжелым ботинком цилиндрическую печку и невольно вздрогнул, когда дверца ее открылась и оттуда вывалился пылающий сверток. Несколько мгновений, пока пламя не померкло, в его золотистом свете он разглядывал потемневшие края газет, вылезающие из-под обоев у дверного косяка, облупившийся эмалированный рукомойник и снаряженные рюкзаки, которые лежали возле дверей на тот случай, если им спешно придется сниматься с места. И он увидел Макса, белого как простыня, который выглядел… как и должен выглядеть человек далеко не первой молодости, потерявший слишком много крови и которому нужно было бы лежать в палате интенсивной терапии, а не пробираться зимой по Северной Германии. Затем комната снова погрузилась в темноту.

– Значит, два часа? – переспросил Бернард.

– Не буду спорить. – Макс тщательно пережевывал последние крошки ржаного хлеба, который был изумительно вкусен, но Макс размалывал крошки в кашицу и лишь потом постепенно глотал. Самая лучшая рожь в мире растет в районе Мекленбурга, из нее пекут самый лучший хлеб. Но больше его не оставалось, и оба были голодны.

– Это меняет дело, – с наигранным воодушевлением сказал Бернард. Они редко по-настоящему спорили. Макс предпочитал, чтобы молодые люди на практике убеждались в правоте его предсказаний. Тем более сейчас.

– Я не собираюсь вызвать враждебность к себе у парня, который вот-вот возглавит немецкий отдел, – мягко произнес Макс, закручивая ус с одной стороны. Он старался не думать о боли.

– Ты так считаешь?

– Не морочь мне голову, Бернард. Кто там есть еще?

– Дики Крайер.

– Как раз то, что надо, – сказал Макс. – По сути, ты же презираешь Дики, не так ли? – Бернард неизменно попадался на эту приманку, и Макс любил поддразнивать его.

– Он вполне справится.

– Так вот, у него нет ни малейшего шанса. Он слишком молод и совершенно неопытен. Ты же на передовой линии; и теперь-то ты получишь все, что твоей душе угодно.

Бернард не ответил. Мысль была достаточно приятной. Ему было тридцать с солидным хвостиком, и, несмотря на свое неприятие кабинетной работы, он не хотел бы кончать жизнь, как бедный старый Макс. Максу же ничего не светило. Он был слишком стар, чтобы стрелять на бегу, вламываться в чужие дома и удирать от пограничников, но он ничего больше не умел делать. То есть ничего иного, что могло бы дать ему средства к существованию. Попытка Бернарда убедить отца, чтобы тот предоставил Максу место инструктора в тренировочной школе, была отвергнута. Макс ухитрялся наживать врагов где надо и не надо. Отец Бернарда никогда бы не смог найти с ним общий язык. Бедняга Макс, которым Бернард безмерно восхищался, ибо видел, как тот делал дела, которые никому бы не были под силу. Но одному лишь Небу известно, как он завершит свое бытие. Да, работа за письменным столом в Лондоне станет как нельзя более подходящим этапом в карьере Бернарда.

Никто из них не проронил ни слова. Последние несколько миль Бернард тащил все их имущество. Они оба были измотаны до предела и, как солдаты в бою, не упускали возможности передохнуть. Задремывая, оба они спали вполглаза. Это было все, что они могли себе позволить, пока не пересекут границу и не окажутся вне опасности.

Прошло минут тридцать, и треск двигателя вертолета сразу вернул их к бодрствованию. Вертолет – средних размеров, не транспортный – медленно двигался на высоте не более тысячи футов, судя по доносившемуся звуку. Это было явно плохой приметой. Германская Демократическая Республика была далеко не богата, и если уж поднялась в воздух машина, стремительно пожирающая горючее, то только в связи с серьезным делом.

– Вот дерьмо! – произнес Макс. – Эти подонки нас ищут. – Несмотря на напряжение, прозвучавшее в голосе, говорил он тихо, словно люди в вертолете могли его услышать.

Два человека сидели в темном помещении, не разговаривая и не шевелясь: они только слушали. Напряжение стало почти невыносимым. Вертолет летел не по прямой линии, что являлось еще более плохой приметой, – значит, он прочесывал район поисков. Он то и дело ложился на другой галс, но держал в поле зрения соседнюю деревню. Он засекал все, что шевелится, – движение любого рода. Снаружи лежали глубокие снега. И с рассветом ничто и никто не сможет сдвинуться с места, не оставив предательских следов.

В этой части света достаточно было просто выйти за дверь, чтобы вызвать подозрение. Здесь с наступлением темноты никто ни к кому не ходил в гости, местные обитатели простые люди, крестьяне – и ничего больше. Они не знали, что такое специально приготовленные обеды, что могло служить поводом для встреч, у них не было денег на рестораны. Что же касается гостиниц, то кому бы понравилось провести тут хоть одну ночь, если и носа нельзя высунуть.

Звук вертолетного двигателя внезапно заглох, словно машина нырнула за лесистый склон горы. Немного погодя в ночи опять воцарилось молчание.

– Давай выбираться отсюда, – сказал Макс. Внезапно сняться с места – это противоречило планам, но Макс еще в большей степени, чем Бернард, подчинялся импульсам. Он руководствовался «предчувствиями». Сложенной газетой он обернул руку на тот случай, если кровь начнет просачиваться через полотенце. Затем наложил ремешок на рукав пальто, и Бернард туго затянул его.

– О'кей. – Бернарду давно уже было ясно, что у Макса – несмотря на его неспособность обрести нечто вроде домашнего уюта или использовать свои профессиональные способности для успешного устройства в жизни – было непревзойденное чутье на приближение какой бы то ни было опасности. Без промедления и даже не вставая со стула Бернард, нагнувшись, подтянул к себе котелок с водой. Сняв несколько колец с печной конфорки, он выплеснул воду в огонь. Точнее, он лил ее медленно и осторожно, но и в этом случае поднялся столб пара.

Макс хотел было остановить его, но мальчишка оказался прав. Лучше сделать это сейчас. По крайней мере этот проклятый вертолет не висит у них над трубой. Когда огонь погас, Бернард забросал угли холодным пеплом, хотя, если их застукают, эта предосторожность не поможет. И пятна крови останутся на полу, да и чтобы окончательно остудить печку, потребуется много галлонов воды, но это могло бы создать впечатление, что они снялись с места значительно раньше, и спасти их, если они укроются где-то поблизости.

– Двинулись. – Макс вынул пистолет. Это был «зауэр» 38-й модели, компактное автоматическое оружие времен нацизма, когда оно было в ходу среди высших армейских чинов. Прекрасный пистолет, приобретенный Бернардом у одного из своих знакомых в подпольном мире Лондона, где сомнительные друзья Бернарда соперничали с кругом его знакомых в Берлине.

Бернард наблюдал за Максом, когда тот старался передернуть затвор, чтобы загнать гильзу в патронник. Ему пришлось сменить руку, и его лицо исказила гримаса боли. Смотреть на него было грустно, но Бернард промолчал. Справившись с задачей, Макс спустил взведенный боек, так что пистолет можно было мгновенно пустить в ход, сведя на нет риск случайного выстрела. Макс засунул пистолет в наплечную кобуру.

– У тебя есть оружие? – спросил он.

– Оставил в доме. Ты же сказал, что может оно понадобиться Зигги. – Бернард вскинул рюкзак на плечо. Он заметно потяжелел, потому что вмещал теперь содержимое и другого рюкзака. В нем были крючья, бухта нейлонового каната, а также небольшой бур и отличный пистолет, загонявший карабины в камень.

– Ясно. Черт возьми. Ладно, возьми бинокль. – Бернард стянул его с шеи Макса, стараясь не задеть раненую руку. – Мы их загоняем до смерти, Бернард. Тебе-то это под силу! – Он мрачно усмехнулся. Бернард молча взял бинокль – «цейс» семь на сорок с резиновыми окулярами, того типа, что употребляет пограничная стража, – и просунул руку и голову в ременную петлю. Она легла слишком тесным захватом, но если им придется бежать, он не хотел, чтобы бинокль, болтаясь, бил его по лицу.

Макс опустил фитиль, притушив огонь в керосиновой лампе. Они оказались в угольно-черной тьме, пока он не открыл дверь, сквозь которую хлынул синеватый лунный свет и резкий холодный ночной воздух.

– Вперед, ребята!

Макс ждал встречи с неприятностями, и Бернарда не очень радовала эта перспектива. Бернард никогда не сталкивался лицом к лицу с ситуациями, в которых требовалась жестокость, неминуемая при его работе, не в пример ветерану Максу, который был в полной боевой готовности, несмотря на ранение. Армия ли тому причиной, пытался понять он, или война, или и то и другое вместе?

Бревенчатая хижина стояла совершенно отдельно. Если бы только снова пошел снег, он бы скрыл их следы, но не было никаких примет близкого снегопада. Выйдя наружу, Макс сразу же потянул носом воздух, пытаясь определить, ощущается ли запах дымка из печки, который может навести на их след поисковую партию. В конце концов выбор этого отдаленного убежища оказался верным. То была хижина, предназначенная для отдыха пастухов во время перегона скота на летние пастбища. Отсюда сверху им была доступна для обозрения долина, из которой они поднялись. На фоне темного и унылого пейзажа скопления огоньков тут и там говорили о близости жилья. Пейзаж как нельзя лучше подходил для передвижения по ночам, но при свете дня он будет работать против них, их фигуры сразу же вызовут сильное подозрение. Макс выругал собачье счастье, которое всю дорогу преследовало их по пятам. К этому времени они уже должны были быть по ту сторону границы, с неопаленной шкурой, и, приняв горячую ванну, основательно закусив и выпив, спать крепким сном.

Макс посмотрел наверх. В восточной стороне неба мерцало несколько звезд, но большая часть небосвода была темной. Если плотный покров облаков останется и днем, это пойдет им только на пользу, но он не был настолько низким, чтобы помешать полету геликоптера. Вертолет обязательно вернется.

– Нам придется идти высокогорьем, – сказал Макс. – По этим тропам обычно хорошо передвигаться, они содержатся в порядке – размечены и проложены для летних ходоков. – Он резко поднялся с места, дабы показать Бернарду, в какой он хорошей форме, но немного погодя стал замедлять движение.

Через несколько километров лесные заросли закрыли вид на долину. Под деревьями было темно, и они двигались словно бы в длинном туннеле. Подлесок отцвел и замерз, сухо хрустя под подошвами. Деревья оберегали тропу от заносов, и им удалось набрать довольно приличную скорость. Двигались они примерно полтора часа и, когда оказались в ельнике, Макс объявил остановку. Они уже поднялись на приличную высоту и сквозь проемы, оставленные лесным пожаром, видели перед собой изгиб очередной долины. Дальше, если следовать по склону холма, при свете звезд слабо поблескивала гладь озера, от которого клубился легкий пар, как от доброго немецкого пива. Прикинуть, на каком оно находится расстоянии, было трудновато. В поле зрения не было ни домов, ни дорог, ни линий электропередачи – ничего, что помогло бы оценить пространственные масштабы. Деревья ничем помочь не могли, так как преобладал ельник всех видов и размеров.

– Пять минут, – сказал Макс. Он опустился на землю, из-за чего сразу стало ясно, в каком он находится состоянии, и прислонился спиной к стволу. Рядом с ним были козлы с кормом для оленей: их прикармливали для увеселения охотников. Макс боком привалился к ним, и голова его свесилась набок. Его лицо было влажным от испарины, и он был абсолютно без сил. Сквозь бумажную обертку просочилась кровь, и пятна ее проступили на рукаве толстой куртки. Лучше прижать рану, чем пытаться ее тут перебинтовать.

Бернард вытащил бинокль, снял колпачки с объективов и внимательно всмотрелся в озеро. Вода словно кипела, и пар скрадывал его очертания.

– Как твоя нога? – спросил Макс.

– В порядке.

– У меня есть пара запасных носков.

– Не строй из себя заботливую мамочку, Макс.

– Ты знаешь, где мы?

– Да, – ответил Бернард, продолжая вглядываться. – Мы еще в Германии.

– Ты уверен?

– Но это же наше озеро, Макс, – заверил его Бернард. – Мышиное озеро.

– Или Линялое, – предположил Макс.

– Или даже озеро Перебежчиков, – предложил третий вариант Бернард.

Макс не поддержал его попытку казаться легкомысленным.

– Что-то вроде, – буркнул он. Он никак не мог заставить себя относиться к Бернарду иначе, чем к ребенку. Он знал его слишком давно, и ему трудно было свыкнуться с мыслью, что тот уже вырос и что у него есть жена и дети. И какая жена! Фиона Сэмсон была одной из восходящих звезд департамента. Кое-кто из наиболее восторженных ее коллег утверждал, что скорее всего именно она станет первой женщиной, которая унаследует пост генерального директора. Макс в этом сильно сомневался. Места в высших эшелонах департамента зарезервированы за англичанами особого сорта, которые, казалось, кончали одну и ту же школу.

Макс Бузби зачастую удивлялся, почему Фиона вышла замуж за Бернарда, который был далеко не подарок. Если он и попал в немецкий отдел в Лондоне, то в значительной мере из-за отцовского влияния, и дальше он не продвигался. Кто бы ни попадал в немецкий отдел, ему приходилось работать под руководством Брета Ранселера, а тот любил, чтобы под его началом служили марионетки. Макс прикидывал, устроит ли Бернарда роль поддакивающего служаки.

Он взял протянутый бинокль, чтобы повнимательнее взглянуть на озеро. Держать его он мог только одной рукой, так что ему пришлось опираться о дерево. Даже при этом незначительном усилии рука у него дрожала. Он подумал, не начинается ли заражение крови: ему доводилось видеть раны, от которых заражение крови стремительно распространялось по всему организму, но он загнал эти мысли куда-то в подсознание и сконцентрировался на водном пространстве. Да, это было Мышиное озеро: точно такое же, как на карте. Карты всегда были для него предметом поклонения, и порой он мог сидеть и часами их разглядывать, как другие читают книги. И речь шла не только о схемах тех мест, которые он знал, или бывал там, или должен был посетить, – а вообще о любых картах. Когда кто-то подарил ему «Лунный атлас „Таймс“», Макс взял его с собой в отпуск, в течение которого фолиант был его единственным чтением.

– Мы должны пройти вдоль южного берега, – сказал Бернард, – но подальше от воды, а то окажемся в поселке возле коттеджей членов Центрального Комитета.

– На лодке было бы лучше всего, – предположил Макс, опуская бинокль.

– Давай-ка спустимся пониже, – сказал Бернард, которому не понравилась эта идея. Слишком рискованно – с любой точки зрения. Бернард был не очень искусным гребцом, а Макса вообще можно было не принимать в расчет. Вряд ли лодки оставляли на зиму у причалов, и, если даже вода будет зеркально спокойной – каковой она вряд ли будет, – он не мог представить, что окажется на ее глади, открытый всем взорам. Идея типичная для Макса, любившего такие сумасшедшие методы и нередко пользовавшегося ими в прошлом. Бернарду оставалось лишь надеяться, что Макс забудет ее к тому времени, когда они покроют расстояние, отделяющее их от озера. Им предстоял неблизкий путь. И к тому же довольно сложный, а скоро должен наступить рассвет.

Бернард поймал себя на мысли, что хочет припомнить тех двоих, с которыми предполагалось встретиться вчера днем. Но он продолжал хранить молчание.

Говорить тут было нечего: они попались. Максу и Бернарду повезло, что они успели унести ноги. Теперь для них самым главным было благополучное возвращение. Если не удастся, вся операция «Рейсцуг» окажется напрасной, впустую потрачены три месяца на планирование, риск и тяжелую работу. Руководил операцией отец Бернарда, и он будет безутешен. В определенном смысле репутация отца теперь зависела от него.