Мои полвека на Сахалине

Владимир Петрович Целикин

Мои полвека на Сахалине…

«Это просто домашние воспоминания —

моим детям и моим внукам…»

© Валерий Целикин, 2025

© СУПЕР Издательство, 2025

Война

Родился я в городе Кузнецке Пензенской области 1 декабря 1931 года, а зарегистрировали меня в метрике только пятого, так и отмечаю свой день рождения в любой выходной с первого по пятое декабря.

До 1937 года мы жили в селе Чеберлей Кузнецкого района Пензенской области. Отец (Целикин Пётр Иванович, 25.06.1905 г. р. – 1941 г.) работал бухгалтером в колхозе, тогда говорили – счетоводом. Всегда брил голову наголо, «под Котовского» – так было модно. В 1937 году отца перевели в Свердловскую область, и вся семья уехала в город Алапаевск. Несколько раз переезжали, а остановились в селе 45-й км рядом с посёлком Зенковка Свердловской области, где и прожили всю войну – до 1946 года.

В июне 1941-го моего отца забрали на фронт. Первое и последнее письмо с фронта он отправил 26 июня 1941 года. В нём писал жене: «А ты, Лизочка, милок, прошу тебя, береги здоровье, меньше думай о горе. Подумай, ведь весь мир сейчас втянут в войну, есть люди, которые переносят больше нашего. Возьми, к примеру, тех, кто живёт на границе, они-то что сейчас переживают. Я обязательно вернусь…».

Отец погиб в самом начале войны, в июле 1941-го: их эшелон разбомбили на подходе к фронту. Мама осталась одна с четырьмя детьми.

Мне в 1941-м было десять лет – самый старший в семье. Надо было помогать матери поднимать младших. Всё пришлось пережить и помогать матери выжить.

Во время войны, в начале 45-го, ещё не было четырнадцати лет – пошёл работать. Взяли дежурным телефонистом на железнодорожной станции.

Тогда был один провод вдоль всех железнодорожных станций. Эшелоны отправляют на Запад, и вот звонят: Зенковка, Гаёвка… Два звонка, три звонка. У всех звонит. Снимать надо на той станции, чей сигнал. А на другой снимать нельзя: если снимут – тоже будет всё слышно, мешают говорить, да и нельзя! Военное время, всё строго. Ну и считать надо было – сколько звонков, кому на какой станции снимать трубку, чтобы передать женщинам-путеобходчицам, куда стрелку переводить или ещё что. В общем, у меня четыре месяца подтверждённого военного стажа, с тринадцати лет…

1937 год. Отец – Пётр Иванович, мама – Елизавета Васильевна, дети: Володя, Саша, Лида

1933 год. Мама Лиза и я – Вова

1935 год. Братья Вова и Саша

Военные воспоминания – постоянный голод. Ели листву, лебеду, листья молодой липы. Жили только одной мыслью: «Вот война кончится, и сразу наедимся, сразу всё будет…».

Сестра деда (Целикина Евдокия Алексеевна – моя вторая бабушка, 1879–1953) помогала маме (Целикина Елизавета Васильевна, 15.11.1911–06.1997) растить нас. Мы её «нянькой» звали. Очень мудрый человек была. Ведь и образования-то никакого, только один класс ЦПШ (церковно-приходская школа), а всех помогла спасти и вырастить. Накрутит лепёшек каких-то из липы, из лебеды – ну трава травой. «Да не хочу я их есть!» – «Нет, ешь! Вот война кончится, и всё сразу будет. А желудочки-то у вас и высохли, вы и кушать-то не сможете. Надо есть, чтобы желудочек работал». И кормила нас чем-то из всякой травы. И ведь спасла нас всех. Спасибо ей огромное!

На всю жизнь осталось во мне чувство вины перед ней – за то, что оставили её. Я уехал на Сахалин, вся остальная семья – в Киргизию. А она одна осталась… Как она умерла, кто и как её похоронил – так и не знаю…

Послевоенные годы

После войны легче не стало. Очень было тяжело. ГОЛОД. Сплошной… Не дай бог никому… Голод – это страшно.

В 1946 году вернулись в посёлок Чеберлей, под Пензой. Пошёл работать маслёнщиком на лесопилке в Чеберлее. А что мне было? Пятнадцать лет. А малых-то кормить надо было. Мать всё по хозяйству, куда ей с четырьмя детьми? Я старший, за отца остался. А мне самому-то – пятнадцать лет. Пошёл учиться в обувное ФЗУ в городе Кузнецке.

Вокруг был голод. А нам хлеб четвертушками в день выдавали. Вот через день кушаешь, а талон экономишь. Потом еду домой в Чеберлей, отдаю ребятам талоны, а они мне свои пайки, и везу домой почти две (!) булки хлеба! Все мои младшие меня там ждали… Да…

Вот ты меня слушаешь, а всё равно – не понимаешь. Уже 2013 год, а я спать не могу лечь, если в хлебнице нет хлеба. Не усну я – одно мучение и, главное, тревога на душе. Да, вам, современным, этого не понять…

На Сахалин

В 1950 году уехал на Сахалин с сестрой матери – Анастасией и её тремя детьми (Геннадий, Нина и …). Тогда народ вербовали на Дальний Восток: «Есть работа и рыба. По крайней мере будет что есть». И ещё запомнилось: «Там такая рыба есть, её можно без масла на сковороде жарить, с неё самой масло течёт» – это про сельдь тихоокеанскую.

Ехали из Кузнецка поездом где-то месяц-два. Загонят наш паровоз в тупик – и стоим неделю: поесть, помыться, кипяток и т. д. Потом к другому составу прицепят – ещё сколько-то проедем… Долго ехали.

В итоге приехали на остров Сахалин, в Холмск. Я ехал с ними, но на Сахалине уже отделился и в марте того же 1950 года попал по распределению в посёлок Лопатино под Невельском. В апреле сельдь пошла – началась путина.

Рыба шла тоннами! Никогда такого не видел! Вот мы и наелись тогда, впервые за всю войну, за всё время, что наголодались в войну и в послевоенное время…

Японская железная дорога Долинск – Стародубск, 1067 мм

Японский железнодорожный вокзал в Стародубске

В Гастелло

Тогда же, в 1951 году, вместе со всеми записался в клуб парашютистов в посёлке Гастелло, на военном аэродроме. Прыгал с самолёта Ли‐2 (берёт на борт 18 человек). Прыгали затяжным прыжком. Ну и на высоте 600 метров парашют у нас открывался автоматически. Страшно, конечно, первый раз было. Но тогда все в школу ДОСААФ записывались. Патриотизм тогда такой был.

В общем, два прыжка у меня есть.

Японцы

Жили мы в общежитиях: в комнатах, по несколько человек, а кто-то семьями, в японских фанзах. У них вместо кровли такие серые дощечки с ладошку, – укладываются друг на друга, как чешуя у рыбы. Вся вода стекает, и сухо.