От Невы до Сан-Марко. Тайный диалог двух столиц.

Родственники, дела, заметные премьеры – все это зовет на север, в город, основанный тезкой, Петром Великим. Рождаются «Лебединое озеро», «Евгений Онегин», «Орлеанская дева», Итальянское каприччо, «Мазепа», представленные в Петербурге и Москве. Произведения Чайковского становятся слышны в Европе, окружая автора ореолом славы и делая работу с ним желанной для любого именитого театра.

Так, по инициативе директора Императорских театров Ивана Всеволжского пишется «Спящая красавица» по одноименной сказке Шарля Перро: «… успел посмотреть сценарий, и мне очень хочется сказать Вам сейчас же, что я восхищен, очарован, выше всякого описания. Это мне вполне подходит, и я ничего не желаю лучшего, как написать на это музыку»9 – отвечает воодушевленный композитор на предложение Всеволжского. На создание балета, овеянного теплыми далекими воспоминаниями из детства, у него уходит сорок дней. Потраченный бюджет на постановку значительно превышает ординарные затраты, а на генеральной репетиции присутствует столь ценящий композитора и его творчество император Александр III.

«Спящая красавица», где на первый план выходит королева-музыка, имела оглушительный успех. Петербуржцы спешили попасть на спектакль и с упоением обсуждали достоинства увиденного произведения маэстро. Новаторский балет Чайковского не на шутку поразит одного венецианского петербуржца из известной творческой династии Бенуа – Александра, друга Константина Сомова, Льва Бакста и Сергея Дягилева. Балет с хореографией легендарного Мариуса Петипа на сцене Мариинского театра затронет душу этого убежденного «западника». Александр окажется под таким впечатлением, что посмотрит постановку множество раз, однажды только в течение недели наслаждаясь ею четырежды. Петр Ильич станет для художника и его окружения своеобразным идолом, и затем именно эти люди создадут объединение и журнал «Мир искусства», который даст импульс культуре на рубеже эпох.

Неудивительно, что вся группа друзей, включая Бенуа и Дягилева, присутствовала на вскоре последовавшей премьере нового творения Чайковского «Пиковая дама», где на этот раз царил любимый ими всеми Петербург.

Опираясь на либретто, написанное братом Модестом Чайковским, Петр Ильич переосмыслил произведение Пушкина, любимца города на Неве и части «петербургского мифа». Если у Александра Сергеевича в «Пиковой даме» Германна заботило лишь личное обогащение, ради которого он пошел на обман и убийство, то эмоционально чувствительный композитор делает историю другой, затрагивающей души героев и приводящей к трагическому финалу. Петр Ильич убирает расчет Германа, его показной интерес к бедной девушке, ютящейся у капризной старухи, и вместо этого добавляет историю любви к Лизе. У Чайковского героиня не несчастная бесправная приживалка, а богатая родственница, завидная невеста, сильная и яркая молодая женщина. Композитор даже убирает одну букву «н» из имени главного героя и так искренно, неподдельно проникается его судьбой, что горько рыдает, облачая в музыку трагическую сцену: «Герман не был для меня только предлогом писать ту или иную музыку, а все время настоящим живым человеком, притом очень мне симпатичным (…) Пиковую даму я писал именно с любовью. Боже, как я вчера плакал, когда отпевали моего бедного Германа!»10

Финал отличается от пушкинской версии: если у поэта Германн сходит с ума, потеряв деньги после получения долгожданной секретной комбинации карт, а Лиза выходит замуж за другого, то у ранимого и душевного композитора оба влюбленные – Герман и Лиза – погибают. Тяжелый конец и психологизм «Пиковой дамы», увиденный гением Чайковского, способствовал большой мировой славе оперы. Узнаваемыми становятся и уголки любимого Петербурга, перенесенные в декорации: Летний сад, где стоят скульптуры венецианских мастеров, и Зимняя канавка, напоминающая мост Вздохов из Серениссимы.

Время идет, наступает роковой 1893 год. Чайковский на подъеме: есть идеи для новых произведений, желание создавать, долгожданное признание и постоянное (хоть и иногда утомительное) внимание к его персоне. Вереница встреч, бесконечные переезды, дирижирования разными оркестрами, постановки, концерты, приемы в его честь. Петр Ильич даже получает титул почетного доктора музыки Кембриджского университета и присутствует на впечатлившей его торжественной церемонии, проходящей по традициям, не менявшимся несколько столетий. О чем еще мечтать?

Казалось, жизненный путь далек от завершения. Он и сам заявил об этом в беседе с актером Александринского театра Варламовым, встретившись с тем в антракте во время спектакля «Горячее сердце»: «Впрочем, нам с вами далеко еще до нее (до смерти – примечание автора)! Я знаю, что я буду долго жить».11

Но по иронии судьбы именно в тот вечер он с друзьями отправится в ресторан Лейнера, где, вероятно, подхватит холеру. Риск оценят не сразу, поначалу списывали плохое самочувствие на обострившийся катар (гастроэнтерит) желудка и кишок – такое с композитором периодически случалось и было привычным делом. Страшным осознанием для докторов и близких станет диагноз «холера» – болезнь, свирепствовавшая тогда в осенней столице. Холод конечностей, судороги, отказ почек: слух о тяжелом состоянии мировой звезды стал известен всему Петербургу. Сам же больной приходил к мысли, что поправится ему не суждено.

Здание на Невском проспекте, где располагался ресторан Лейнера

С 21 октября, несмотря на консультирование четырех врачей и постоянный присмотр, к утру 25 числа все было кончено: «Дыхание становилось все реже, хотя все-таки вопросами о питье можно было его как бы вернуть к сознанию: он уже не отвечал словами, но только утвердительными или отрицательными звуками. Вдруг глаза, до тех пор полузакрытые и закатанные, раскрылись. Явилось какое-то неописуемое выражение ясного сознания. Он по очереди остановил свой взгляд на трех близ стоявших лицах, затем поднял его к небу. На несколько мгновений в глазах что-то засветилось и с последним вздохом потухло. Было три часа утра с чем-то».12

Санкт-Петербург, любимый и дорогой город, принял последний вздох Чайковского. С яркого первого детского сказочного впечатления провел своего талантливого жителя извилистой дорогой к посмертной нескончаемой славе. На Неве остались памятные места и дорогие Петру Ильичу адреса, следы его биографии, театральные постановки, даже икона небесного покровителя апостола Петра, написанная уже после смерти маэстро и хранящаяся в Никольском Морском соборе. Есть целый фрагмент петербургской жизни, словно книга с тяжелыми исписанными страницами, но до сих пор в городе, теснее других связанных с гением, не существует музея, прославляющего своего одаренного музыкального любимца – Петра Ильича Чайковского.

Глава четвертая

Из Венеции в Санкт-Петербург – артистическая династия Кавос

Константин Хабенский, петербуржец, актер театра и кино:

«Невозможно увидеть новые берега, не отплыв от старых».

Санкт-Петербург и Венеция – такие схожие и такие разные эстеты. Роднят их мягкие отражения, игры солнца на поверхности воды, изысканные дворцы, перекинутые мосты, коих не счесть, а также амбициозность, гордость и загадочный, известный только им выбор – пустить корни в непригодных для жизни землях. И не просто осесть среди неустойчивых островов, а умудриться стать великими, блистательными столицами, желанными для иностранных гостей, правителей и путешественников во все времена.

Конечно, их связывают архитектурные, культурные памятные знаки, каналы, искусство. Но зачастую именно люди играют главенствующую роль на исторической сцене обоих городов, влюбленных в собственную, до сих пор неугасающую славу.

Однако не только русские теряли голову при виде Венеции: камней ее фасадов, рельефов с львами, полумрака мозаик, гладкого мрамора статуй, алтарных образов, живописной палитры в церквях, резных хоров и силуэтов бесшумных гондол. Соединили между собой два города и венецианцы – династия Кавос, в конце XVIII столетия оставившая Венецию, республику, потерявшую свою политическую силу и под гнетом прошлых лет, кризисов и усталости сдавшуюся власти Наполеона. Этот исторический переезд из голубой лагуны на берега Финского залива станет эпохальным для русской культуры – художественной, архитектурной и особенно театральной среды.

В роду Кавос один за другим блистали разные представители. Начнем с Альберто – мантуанца (родился в местечке Сустиненте провинции Мантуя), танцора и хореографа, приехавшего в Венецию в 1756 году. За свою карьеру он успел поработать с крупными театрами республики Серениссима в Падуе, Удине, Тревизо и, разумеется, в самой Венеции. В столице Альберто взаимодействовал с разными, уже несохранившимися музыкальными залами, но главным достижением стало приглашение в знаменитый и самый любимый горожанами «Феникс» (Ла Фениче). Там уже Кавос занял пост импресарио. Конечно, творческая профессия естественным образом продолжилась в его детях.

Например, Катерино, пятый по рождению из десяти наследников, оказавшийся первым выжившим ребенком. Кстати, имя ему досталось на память от скончавшегося ранее старшего брата Джустиниана Катерино. Мальчика крестили 21 октября 1777 года13 через несколько дней после его появления на свет в церкви Сан-Самуэле, где венчались не только его родители, но и (за несколько десятилетий до них) пара – Дзанетта Фарусси и Гаэтано Казанова, давшая жизнь самому известному авантюристу всех времен Джакомо Казанове.

Храм, расположенный в центральном городском квартале сестьере Сан-Марко, соседствовал с домом семьи, выходившем на Большой канал, главную и престижную водную улицу. К счастью, он сохранился и находится рядом с палаццо Малипьеро.

Возможно, редкое для итальянцев имя новорожденного связано с его владельцем, аристократом и сенатором Альвизе Катерино Малипьеро, покровительствовавшим еще одному своему соседу и современнику – Джакомо Казанове. Как видите, на одном небольшом участке собрались сразу несколько заметных для истории личностей.

Кстати, что Кавос, что Казанова запомнились в России. И если Казанове в момент рождения Катерино было уже за 50 и поездка в Петербург осталась в прошлом, то юному Кавосу, сыну импресарио театра Ла Фениче, оставалось до встречи с Россией еще дорасти. Он оказался прекрасным музыкантом, талант начал давать о себе знать в ранние годы. Будучи связанным «семейными» узами с известнейшим «Фениксом», Кавос-младший сочинял музыкальные произведения, в том числе представленные на сцене родного театра. Иной раз и в присутствии важных гостей, например, супруги Наполеона Бонапарта прекрасной Жозефины, слушавшей кантату, написанную Катерино.

Сочинял он и музыку для балетов. Так, один из них, созданный еще на родине в Италии, отличался русской темой, словно предсказывая скорый отъезд венецианца в новые земли. Это произведение «Подземелье или Екатерина Калужская» про похищенную принцессу было поставлено в Падуе и в венецианском театре Ла Фениче.

Венецианский театр Ла Фениче

Вскоре после этого дебюта молодое дарование уезжает из республики святого Марка, чтобы начать новую жизнь в другом городе на воде – Санкт-Петербурге. Точная причина его отъезда до сих пор остается загадкой. Безусловно, падение Венеции послужило поводом для принятия столь серьезного решения, однако маловероятно, что оно вызвано политическими мотивами. Как бы то ни было, уже в 1798 году Кавос становится капельмейстером итальянской музыкальной труппы, преподавателем вокала и музыки, мастером за клавесином на репетициях, а затем поступает на работу в Императорские театры в империи двуглавого орла.

Вероятнее всего, именно на новом месте начинает развиваться романтическая любовная история с будущей супругой, венецианкой из аристократического рода, Камиллой Бальони. С 1796 года она работала в России, а до отъезда успела выступить и на сценах родных венецианских театров. За личной жизнью расцветает и карьера: пишутся десятки произведений, организуются постановки, должность директора музыки императорских театров тоже дожидается Кавоса. Правда, получит он ее за восемь лет до смерти.

Одним из крупнейших творений Катерино принято считать оперу «Иван Сусанин» о подвиге простого человека из народа, защитившего ценой собственной жизни правителя России. Интересно, что примерно через двадцать лет после написания этого произведения, Михаил Глинка возьмет тот же исторический сюжет для своей «Жизни за царя» и снова вспомнит отважного, пожертвовавшего собой крестьянина Ивана. Умудренный к тому времени опытом и почетом, Катерино отметит ее музыкальную ценность и признает превосходство оперы молодого композитора над своей. Более того, на премьере «Жизни за царя» Глинки в 1836 году Кавос сам лично будет управлять оркестром! Подобный широкий, благородный жест и желание уступить дорогу таланту поистине восхищают до сих пор, раскрывая великодушный и добрый характер петербургского венецианца.

Любопытна и история связи семьи с театрами: в Венеции отец музыканта, Альберто, руководил Ла Фениче, а сын Катерино, тоже Альберто, уже в Петербурге создал великолепный Мариинский на месте сгоревшего, созданного им же ранее, театра-цирка. Имя музыкальный зал получит в честь императрицы Марии Александровны, супруги царя-освободителя Александра II.

Он, третий представитель династии, архитектор Альберто Кавос, родился уже в России, но плеск волн дорогой семье Серениссимы никогда не оставлял его равнодушным. Юноша учился в старейшем Падуанском университете, главном и почетном образовательном заведении Венето, а, вернувшись в империю, на берега Невы, занялся устроением музыкальных залов, уделяя особенное внимание акустике.

Мариинский театр в Санкт-Петербурге

Амурные истории? Как и его отец, он женился на венецианке, но дама, родив четверых детей, к общему несчастью, скончалась от тяжелой чахотки. Познав глубокое горе, архитектор все же нашел в себя силы жить. А через некоторое время черная полоса сменилась на светлую: мир снова заиграл красками, наполнился радостью и волнительными предчувствиями. Альберто Кавоса ожидала новая романтическая любовь, достойная стать сюжетом романа.

Однажды, проходя по одной из улиц Васильевского острова, зодчий увидел невероятно красивую девушку-швею в окне первого этажа. Терять столь подходящий момент для знакомства казалось совершенно неблагоразумным, и Кавос решил заказать в мастерской у понравившейся дамы рубашки, оставив крупный залог за работу. Это дало возможность новой встречи под вполне благовидным предлогом. При получении снова промелькнули искры симпатии, волнительное общение продолжилось, а уже через месяц Альберто сделал своей возлюбленной Ксении предложение. Отказать обаятельному, статному, знаменитому архитектору иностранного происхождения, завоевавшему женское сердце, не было никакой возможности.

Кавос вошел в историю не только постройкой Мариинского театра, но и реконструкцией Большого театра Москвы после крупного пожара, а незадолго до смерти он консультировал проект Парижской оперы. Нынешний главный музыкальный зал столицы Франции прославил другого зодчего – Шарля Гарнье, его имя увековечено в самом названии – опера Гарнье.

Впрочем, Альберто Кавос не испытывал дефицита в заказах. Профессионализм, талант и мастерство окружили его фигуру ореолом немеркнущего триумфа. Как писал его внук, известный художник и сценограф Александр Бенуа:

«Громадные заказы, которыми был завален дед Кавос, позволили ему достичь значительного благосостояния, а оно дало ему возможность вести довольно пышный образ жизни и отдаваться коллекционерской страсти. Его дом в Венеции (на канале Гранде), был настоящим музеем. Дедом построен там же, вместо глухой стенки, служившей оградой узенькому садику, выходившему на канал, существующий поныне переход на мраморных колоннах. Чего-чего не скопилось в этом венецианском доме. Превосходные картины, рисунки, старинная мебель, масса зеркал, фарфора, бронзы, хрусталя. Всё это, однако, было расставлено и развешено без того, чтобы производило впечатление антикварного склада. Впоследствии многие из этих вещей были перевезены в Петербург, а после смерти деда в 1864 году поделены между вдовой и другими наследниками. Больше всего досталось старшему сыну Альберту-Сезару, но не мало картин и других вещей из его собрания украшало в 1880 годах нашу квартиру, а также квартиры бабушки Кавос и дяди Кости»14.

Дворец до сих пор существует и находится совсем рядом с элегантным отелем St Regis на Гранд канале. Это палаццо Микель Альвизи и соседствующее с ним палаццо Гаджа. Два здания и сейчас соединены колоннадой-переходом, спроектированной легендарным для Петербурга зодчим и упоминаемой Александром Бенуа в своих воспоминаниях. Мягкий розовый оттенок, полукруглые окна, светлые детали зданий хорошо заметны проплывающим мимо по Большому каналу путешественникам.

Здесь везде царит история. Палаццо Микель Альвизи, существующее с XVII столетия, принимало у себя ряд знаменитостей. Например, в нем жила влюбленная в Венецию Катарин Бронсон – женщина, ценившая искусство, занимавшаяся меценатством и написавшая несколько литературных произведений на сложном диалекте. Ее дом стал салоном для изысканной публики, где происходили важные встречи, велись интеллектуальные разговоры и куда заглядывали такие личности, как писатель Генри Джеймс, крупный американский коллекционер Изабелла Стюарт Гарднер и драматург Роберт Браунинг.

Что касается палаццо Гаджа, то оно явно моложе своего соседа – Микель Альвизи (кстати, оба дома имеют один адрес – Сан-Марко 2207). Здание возведено по заказу семьи Гаджа во второй половине XIX столетия на месте предыдущего дома, требовавшего перестройки и реставрации. Оба дворца находятся на данный момент (2026 год) в частной собственности и закрыты. Мы не можем посетить их, но тот факт, что именно в этих стенах проходила венецианская жизнь архитектора с венецианскими корнями, лишь заставляет сильнее работать фантазию, перенося в прошлое. В этом мы не одиноки – так происходило и с его потомками. Из рода Кавосов вышли скульптор Евгений Лансере, художница Зинаида Серебрякова, архитектор Леонтий Бенуа, сценограф Александр Бенуа. Кстати, последний питал к деду особенную симпатию:

«Меня же к покойному дедушке особенно влекла унаследованная от него коллекционерская страсть. Очень рано я стал чувствовать к нему род признательности за то, что именно благодаря этой его страсти, о которой с меньшим восторгом отзывалась моя мать, у нас было столько красивых вещей, чудесная же Венеция в целом продолжала, благодаря этим семейным сувенирам, быть чем-то для меня родным и близким. Когда часами я разглядывал висевшую в кабинете папы длинную узкую раскрашенную панораму Венеции (с неизбежной луной), когда я мечтал о том, как сам буду когда-нибудь плыть мимо этих дворцов, когда я изучал в зале маленькие две картинки, представлявшие виды дедовского палаццо – то мне казалось, что я всё это уже знаю и что во мне оживают жизненные восприятия, симпатии, радости и художественное любопытство дедушки. Сам же он на меня глядел молодым человеком с холста, писанного Натале Скиавони, человеком средних лет с овальной литографии 1840-х годов и уже стариком с фотографии, висевшей в папином кабинете. Всюду дедушка на этих изображениях меня пленил своей элегантностью и своим «барством». Мне было почему-то лестно, что я его внук, что во мне течет его кровь. Я знал также, что и весь образ его жизни пришелся бы мне по вкусу. Дом его был поставлен на широкую ногу, а постоянное сношение с родиной должно было придавать этому дому тот ореол «заграничности», который как-то сливался у меня с представлением об аристократичности».15

В отличие от палаццо Микель Альвизи и Гаджа, как раз изображенных на картинах, хранящихся у Бенуа в Петербурге, второй дом семьи Кавос, упомянутый в начале главы, есть шанс посетить. Место, где провел свое детство музыкант Катерино Кавос (Сан-Марко 3052), рядом с дворцом Малипьеро и церковью Сан-Самуэле, является галереей и выставочным пространством – palazzo del Duca (дворец герцога) или Ка' дель Дука.

Само название здания говорит о принадлежности к высшей власти: в данном случае хозяином считался правитель Милана тосканец Франческо Сфорца, основатель одноименной династии. Хитрый стратег, военный кондотьер, смышленый, амбициозный, он приобрел славу благодаря сражениям и походам, умению вести бои, а также большой физической силе. Как и многие военачальники своего времени, Сфорца переходил туда, где лучше платили, и иногда отстаивал интересы бывших врагов. Так, он сражался за Миланское герцогство, папу римского, Флоренцию и Неаполь, за Венецию и против нее. Однако однажды пришло время сделать новый шаг в карьере и получить в свое управление лакомый кусочек – процветающее Миланское герцогство, благодаря Франческо Сфорца ставшее одним из богатейших центров эпохи Возрождения.

Вероятно, город на воде все же произвел в свое время впечатление на опытного генерала: он приобрел дворец, ранее созданный грандиозной семьей Серениссимы Корнаро, из которой происходила Катерина Корнаро – королева Кипра. Принять «эстафету» от таких владельцев и стать ближе к власти вполне соответствовало его вкусам и устремлениям.

Вид из Ка' дель Дука на Большой канал в Венеции

Но одного это мало! В Ка' дель Дука все должно было стать великолепным. Изначальный внешний облик дворца сложился благодаря стараниям известного в лагуне архитектора Бартоломео Бона, создавшего одно из самых роскошных зданий Ка' д’Оро – Золотой дом. Герцог Сфорца планировал видоизменить палаццо по собственному вкусу и довериться своему зодчему, занимавшемуся главными стройками Милана, Антонио Аверулино по прозвищу Филарете, к слову, тоже тосканцу по происхождению.

К сожалению, идея не реализовалась в полной мере. К тому же через некоторое время династия расчетливого Сфорца и вовсе прекратила свое существование, напоминая о бравом военном и его потомках названием замка кастелло Сфорцеско в Милане. Конечно, Ка' дель Дука в Венеции тоже опустел.

Но, привыкшее к знаменитостям, здание недолго оставалось в одиночестве: в начале XVI столетия его занял первый художник республики святого Марка – сам Тициан. В стенах бывшего дворца правителя Франческо снова кипела работа и в очередной раз творил деятель искусства, имя которого вызывает трепет до сих пор. Из-под руки талантливейшего живописца эпохи Возрождения выходили произведения для герцогского дворца, но на этот раз не миланского, а венецианского – palazzo Ducale или палаццо Дожей.

Удивительно, но дворик перед ним – corte Sforza – полюбился петербуржцу, большому поклоннику Венеции, Иосифу Бродскому, который вряд ли догадывался о связи кусочка лагунной земли с историей его страны и Родины. Но что-то глубоко под сердцем нашептывало истину, заставляя идти в тихое место у Большого канала, где взгляду открывалось раздолье по всем сторонам:

Вид на Большой канал из Корте Сфорца

«Это мое самое любимое место в Венеции, особенно когда дождик не льет. Это называется Корте Сфорца. Вот вы переходите мост, этими улочками идете вдоль и находите выход к нему. И вот вы там сидите и смотрите, как все мимо проплывает, и так далее, и так далее. Замечательно»16.

Этот секрет Венеция не раскрыла своему верному поклоннику – Нобелевскому лауреату по литературе родом из Петербурга. Ему, как и многим другим, она предложила довериться интуиции, почувствовать, понаблюдать…. Но были ли те, кто открыл тайну огромного палаццо? Можно с большой долей вероятности утверждать, что люди, заходящие в Ка' дель Дука для осмотра экспозиций, до сих пор даже не догадываются, какую роль в мировой культуре сыграли хозяева нынешнего выставочного помещения: Тициан – «король живописцев и живописец королей», миланский герцог Франческо Сфорца, семья Корнаро, и династия венецианских петербуржцев – род Кавосов, связавших навечно Венецию на Адриатике с Венецией на Неве.

Глава пятая

На память из Петербурга: Джакомо Казанова и его братья

Антония Сауттер, венецианка, создатель знаменитого карнавального бала («Бал Дожа»):

«Вдохновение – это знать о существовании нескончаемых территорий для исследования, что запускается с впечатлившей тебя вещи».

Он любил авантюры, страстные любовные приключения и галантные ухаживания, красивых женщин, искрящиеся балы, дорогие наряды, интеллектуальные разговоры, внимание к собственной персоне. К слову, интерес к этому человеку не иссякал, а обсуждения сопровождали повсеместно, куда бы он ни направлялся. За годы жизни увидено было действительно немало: Париж, Лондон, Вена, Барселона, Амстердам, конечно, родная Венеция и другие города Италии. Но так хотелось новизны! И в возрасте 40 лет жаждущий приключений соблазнитель из города на воде – Джакомо Казанова – направляется в Россию попытать счастья и воплотить в жизнь ряд своих проектов. На эту страну, где в XVIII веке иностранцу можно было создать головокружительную карьеру, обрести статус и пользоваться покровительством императрицы, он многое ставил. К тому же, государыня Екатерина Великая вот уже как несколько лет числилась вдовой.