Peligroso

Снова обращается к официантке:

– И холодный шоколад с корицей. – Бросает на меня гордый, почти торжествующий взгляд. – Уверяю, такого ты еще не пила.

Делает паузу, будто собирается озвучить гвоздь этой кулинарной программы.

– А на десерт – шоколадный пирог с чили и апельсином. Спасибо.

Официантка уходит. Амадо складывает руки в замок и снова с интересом смотрит на меня.

– Так, о чем мы говорили, пока Агилар нас не прервал? – спрашивает он. – Даже из Гуанахуато умеет портить веселье. Давно бы заблокировал, но, к сожалению, обычно зудит по делу.

Я усмехаюсь, смотрю на него и думаю:

Если Агилар – тень, то Амадо – солнце, которое знает, как ее осветить. Пусть перед этим и немного поострит.

И за такие отношения между ними сеньору Кальясо определенно можно дать еще один балл.

Глава 6.

12 мая 2018

Гуанахуато

Агилар

Утро начинается с крепкого кофе и приятных воспоминаний о вчерашнем телефонном разговоре.

Что ж. Придется ждать четверга…

Наслаждаться предвкушением, заняться заодно организационными моментами, и по несколько раз в день воображать себе реакцию Ариэлы. И не только реакцию: я смирился с тем, что от иных фантазий тоже никуда не деться, как себя не одергивай. Да и впрочем, совершенно не хочется.

Никогда не думал, что моральный мазохизм, когда представляешь себе вкус еще не свершившегося поцелуя или же жаркую ласку ладоней понравившейся женщины, станет приносить такое удовольствие.

Остается сделать все, чтобы эти фантазии стали явью.

Ровный, точный ритм часов, несколько тонких лучей солнца сквозь шторы, которые ложатся на поверхность темной мебели моего кабинета, щекочущий ноздри аромат принесенного Мартиной кофе – все в совокупности создает идеальное настроение для неспешной и вдумчивой работы. Ее немало, как и всегда, плюс нужно заехать в офис, а после… Позавчера был день матери, и с утра я принял решение, что поеду в родительский дом, потом, если получится, на могилу. Жаль, что Амадо и Азора не будет рядом: первый уехал в Пуэрто-Вальярту, проверить обстановку в своем отеле, а второй, даже будь он на свободе, не смог бы найти в себе силы посетить места памяти.

Звоню Хуану, раздаю указания, где и как именно подготовить все к свиданию. Он тактично не задает лишних вопросов и даже не удивляется моему нестандартному запросу. Идеальный помощник, на которого можно положиться. Уверив меня в том, что все будет на высшем уровне, Хуан сообщает, что поиск информации по Веракрусу в процессе: пока удалось узнать, кто отвечал за сектор в порту, куда какого-то хрена завезли мои изумруды, но вот платили ли этому человеку взятку и что поимели с этого мои водители – нет. Связи же успокоившегося после зачисления неустойки Рикардо Сальсеро особо не помогли и подтвердили все то же самое.

– Устроить водителям допрос? – деловито и с намеком спрашивает Хуан.

Я, поправив телефон, отодвигаю чашку, обдумывая ответ. Марать руки – не впервой, хотя я это не люблю. Каждый раз, когда мне приходится прибегать к жестким методам, во мне словно умирают светлые частицы, оставленные воспитанием родителей. Поэтому… Я их рьяно берегу.

– Пока нет. Давай не будем пугать наших сотрудников, – наконец, выношу вердикт. – Но вот под начальника сектора порта покопай еще. Только лишь в деньгах дело? Или же кроется что-то еще…

– Принято, сеньор. Пока других сведений о том, что происходило с камнями в порту, я не добыл. – Слышу понурые интонации в голосе Хуана, поэтому спешу его подбодрить:

– На самом деле, мне важнее знать, кто за этим стоит и в чем суть этой идиотской акции срыва. Что именно делали и каким оборудованием портили мои камни, мне ясно. Главное – найти виновных.

И каждый раз, когда я думаю о случившемся, в голове почему-то всплывает лицо Тадео Дуарте.

Возможно, из выжидательной позиции мне пора уходить в наступление… Или же Амадо прав, и я просто мнительный.

– Сделаю, сеньор.

– Давай пройдемся по остальным вопросам.

Мы быстро обсуждаем текущие дела, в которых наконец-то есть и несколько просветов: с «Коразон» договорились, несколько других официальных сделок завершились в мою пользу, и счета – пара оффшорных и текущий мексиканский – пополнились на пару миллионов. Неплохо.

– На вас хотят выйти со встречей, – продолжает Хуан, и я, устав держать смартфон, кладу его на стол, включаю громкую связь и принимаюсь за подписи оставленных им до моего пробуждения документов. – Пуэрториканцы.

– Они же под Дуарте, – тут же с подозрением говорю я, понимая, о какой группировке пойдет речь.

– Устали от его тарифов и самодурства. Хотят работать с вами, сеньор, и по изумрудам, и по алмазам.

– С каких пор Дуарте славится самодурством? – подаюсь вперед, к телефону, отложив ручку, и принимаюсь с сомнением рассуждать вслух. – Жестокостью – да, бескомпромиссностью – да, но этим?

– Разве эти качества – не часть самодурства? – хмыкает Хуан, затем откашливается: – Извините, сеньор. Думаю, развитие ваших, кхм, дел сейчас не проходит на рынке бесследно. Кланы видят ваши успехи, возрастающий авторитет и желают сотрудничать.

– Не то чтобы я был против, – усмехаюсь я, кивая самому себе, и откидываюсь на спинку кресла.

Собственно, на то и расчет. Медленно и методично отрезать по куску от бизнеса Дуарте. И вот – первые результаты. От него отворачиваются партнеры. Похоже, пора усиливать тылы и защиту.

– Но ладно… Назначь встречу с этими пуэрториканцами, посмотрим, что они хотят предложить.

– Принято, сеньор… Что-нибудь еще?

Перебираю в уме задачи и параллельно поглядываю в ежедневник, где вижу в предыдущих датах обведенный свершившийся поход в театр.

– Да, Хуан. По встрече с Раулем Родригесом, – мысли в каком-то броуновском движении налезают одна на другую. Обдумываю, как исполнить данное в ложе обещание. И идея рождается так легко, что тут же расплываюсь в улыбке. – Вот что нужно сделать… Ему требуется моя помощь, но я не хочу брать все на себя один. Нам нужно организовать ювелирный аукцион с какой-нибудь благотворительной и творческой подоплекой. Приятный вечер, где мы соберем моих партнеров. И позовем Рауля, будем обрабатывать товарищей совместно. Справишься?

– Конечно, сеньор, – четко отвечает Хуан, и я слышу шуршание бумаг на том конце провода. – Тогда от вас потребуется список. Кого зовем в первую очередь.

– Пришлю сегодня. И да, Хуан. Организуй мне полную безопасность и на свидании с сеньоритой Эрнандес, и на этом вечере. Созови наших людей. Для мероприятия – всех. Остальное знаешь. Мало ли… Понадобятся.

Получаю финальное согласие и понимание по задачам и нажимаю отбой.

Улыбка все еще не сходит с губ.

Потому что при благоприятном исходе свидания с Ариэлой – а я уверен в этом на сотни процентов – я уже знаю, куда приглашу ее своей спутницей.

***

Солнце сегодня палит особенно нещадно. Как будто хочет уничтожить город серебра к чертям собачьим. Поправив воротник белого поло, в котором жара ни хрена не переносится легче, выхожу из машины и благодарю Хуана. Беру небольшой букет с сиденья. Затем прошу припарковаться в тени раскидистого дерева, которое, сколько себя помню, всегда росло у нашего дома. Родительского дома…

Рука не поднялась продать его после смерти мамы. Совместным решением с братьями, мы отстояли его в том числе в одном из разговоров с Дуарте, когда каждый из нас получил причитающееся наследство. Тадео предлагал продать место, в котором мы выросли, но ни один из нас не согласился. Деньги и ценные бумаги отца мы забрали с Амадо себе, вложив в разный бизнес, а Азору оставили дом, раз тот пожелал продолжить свой путь с Тадео. В очередной раз ловлю себя на отравляющем гневе, стоит вспомнить, к чему это привело. Стоит вспомнить наручники на руках брата, посеревшее лицо с отросшей щетиной и отрешенный, холодный взгляд.

Теперь за этой опустевшей старой виллой и территорией следит нанятый мною привратник: преданный, не болтливый человек. Он встретил меня у кованых ворот с элегантными узорами. Их когда-то выбрала мама, когда мы ремонтировали фасад и облицовку самого дома… Обновлять – так все. В этом была вся Аурелия Бессера.

Перекинувшись парой слов с привратником и поблагодарив его, забираю ключи. Неспешно прохожу вглубь сада. Когда-то здесь росли авокадо, апельсины, а в один год у мамы получилось посадить манго, но теперь ухоженная территория с газоном имеет лишь вечнозеленые канистровые деревья, не особо прихотливые в заботе. На мгновение останавливаюсь, вдыхая полной грудью, и снимаю солнцезащитные очки. Вешаю за воротник и перекладываю цветы в другую руку: даже их яркий аромат не способен расслабить.

Реальность будто покачивается. Пространство грозится прорваться и выпустить фантомы прошлого. В ушах эхом стоит смех Амадо и маленького Азора. Мамы, которая журит их за то, что босиком выбежали на грядки… Мой клич, когда зову братьев спрятаться на одном из деревьев. Мы так и не построили на нем свой лагерь, хотя так хотели… Но позже соорудили шалаш.

Тяжело сглатываю. Сколько бы ни прошло времени, боль так же сильна, а чувство несправедливости обгладывает нутро, как разъяренный зверь – кости.

Отец и мать этого не заслужили.

Мы не заслужили потерять их. Их любовь, поддержку, наставничество и заботу. Сплоченность всей нашей семьи.

Не так должна была сложиться история Кальясо-Бессера.

Нахожу в себе силы зайти внутрь. Накрытые белоснежными простынями предметы мебели в просторном холле и когда-то уютной гостиной, где мы собирались вместе, кажутся застывшими призраками. По коже проходит мороз. И это в такую жару. В воздухе парит легкая пыль, танцующая в солнечном свете, будто бесцеремонно проникающая в дом через окна назло и в насмешку. Здесь все так же, как было оставлено после похорон и нашего отъезда. Лишь профилактическая уборка намекает на то, что время все же нещадно бежит вперед, и об этом доме не забыли.

Застываю. Не знаю, сколько так стою на месте, осматривая каждый метр, пока в памяти, как множество вагонов проносящегося в никуда поезда, сменяются воспоминания.

«– Агилар, ты сделал уроки?

– Да, мам, давно.

– Тогда помоги Амадо с математикой.

– Но он же бестолочь, мам.

– Агилар Кальясо-Бессера, следи за языком!»

Опустив голову, непроизвольно усмехаюсь и ощущаю, как увлажняются глаза. Мама всегда звала каждого из нас полной фамилией, когда мы выводили ее из себя. Проведя пальцами по векам и сфокусировав зрение, смотрю на лестницу, ведущую на второй этаж. Я давно там не был, хотя приезжаю в дом родителей чаще остальных братьев. Где-то раз в полгода точно, но почти всегда несколько минут моего молчания приходятся лишь на первый этаж.

Половицы едва слышно скрипят в мертвой тишине. Поднимаюсь так аккуратно, будто боюсь кого-то разбудить. Когда ловлю себя на этом, тоска стискивает сильнее, и на несколько минут даже останавливаюсь на ступени, ощущая, как дыхание становится рваным.

Но после преодолеваю оставшиеся. Оказавшись наверху, неторопливо осматриваюсь, несколько раз проведя свободной ладонью по ткани поло в области груди, чтобы утихомирить разбушевавшийся ритм сердца.

Наши спальни. Ванные комнаты. Игровая. Спальня родителей и… Гостевая, в которой последний год после смерти отца спала мама, потому что не смогла вернуться в их общую.

Осторожно касаюсь пальцами поверхности просто прикрытой, но незапертой двери. Затем толкаю ее и оказываюсь в обители мамы. Она любила темно-коричневые и бежевые оттенки, считала их цветами спокойствия и не кричащей роскоши. Отец же предпочитал черный и зеленый. Черный, потому что этого цвета было платье на маме, когда они познакомились, зеленый – потому что такими были ее глаза, которые унаследовал я. Безграничная мягкая зелень полей и парков в Мехико, откуда папа был родом.

Боже, как же они любили друг друга…

Он носил маму на руках, во всех смыслах этого выражения. Цветы и подарки без повода, всегда нежные поцелуи в ладони и в щеку, объятия – приподнять и кружить – по утрам и вечерам после работы. Никаких повышенных тонов даже во время споров. Мы с братьями замечали все. Впитывали в себя, как уроки того, какой должна быть семья. Даже когда отец попал в тюрьму, мама не произнесла ни одного осуждающего слова и всегда оставалась на его стороне, что бы не говорили другие. Никто из нас так и не поверил в то, что он был виновен, даже несмотря на доказательства. До последнего дня отец ласково обращался к матери, называя ее «любимой» и «моей голубкой», а она в ответ боготворила его не менее пылко. Неспособная отпустить настолько, что попросту тихо сгорела в своей любви через год после отца.

Удивительно. Столько лет брака, трое непоседливых и разных мальчишек, времена как беззаботные, так и темные, кризисные. Но я никогда не видел и не слышал, чтобы родители открыто ругались. Проявляли друг к другу неуважение. Проводили время порознь. Придирались по мелочам. Как старший, я не помню этого между ними, и впоследствии – не помню и по отношению к нам троим. Хоть и строгое воспитание, но всегда справедливое отношение и донесение до нас того, что у любого действия бывают последствия. Дозволение многого, но обязательное объяснение, с чем мы можем столкнуться, если ошибемся. Внедрение в нас принципов и определенных моральных устоев.

Отец учил нас, что важнее чести, достоинства и совести нет ничего, в то время как мама добавляла, что они не будут иметь значения, если в человеке нет места для любви.

Они ушли от нас, когда мы уже были достаточно взрослыми, чтобы совладать со своими жизнями, за исключением, может быть, Азора, но я все еще считаю, что их не стало именно тогда, когда мы все еще были уязвимы. Родители стольким не успели насладиться: возможными успехами сыновей в работе, нашими сердечными победами, если бы те были, да и просто прекрасной тихой старостью в окружении нашей поддержки.

И медленно усаживаясь на кровать мамы, тоже застеленной простыней и пленкой сверху, понимаю, что готов выть от досады и лютой злости, потому что не могу потребовать ответ за свершившееся. Не с кого. Не из-за чего. Такова чертова жизнь.

– С праздником, мам.

Провожу ладонью по смявшейся из-за моего веса пленке. Дотягиваюсь до подушки и осторожно кладу букет. Последний раз в этой спальне я был после похорон. Мы тогда перебрали с братьями часть вещей в доме, и каждый что-то взял себе, но некоторые личные оставили в спальнях родителей так, как они лежали в последний раз.

Поэтому когда моя ладонь натыкается на что-то твердое и прямоугольное, я в удивлении поднимаю брови, на несколько мгновений забыв о муках. Замираю. Затем решительнее вновь ощупываю место рядом с подушкой.

Не долго думая, одергиваю пленку, простынь и вижу спрятавшуюся от чужих взглядов Библию. Задумчиво беру ее в руки.

Черный кожаный переплет, золотое тиснение букв – казалось бы, Библия как Библия, но память подкидывает, что очень давно, на одной воскресной службе, эту подарил маме падре, которого она очень уважала.

– И почему Азор не забрал себе? – сипло произношу в пустоту комнаты и медленно верчу священную книгу, внимательно разглядывая со всех сторон.

Странно. Брат уже лет с тринадцати был рьяным католиком, хотя после смерти мамы пошатнулся в своих убеждениях и вере. Отец, я и Амадо относились к религии ровнее, но с должным уважением и соблюдением полагающихся традиций, хотя сейчас я бы больше отнес себя к атеистам.

Почему же тогда Азор не взял мамину личную Библию на память?

Хм. Пытаюсь восстановить события девятилетней давности, но многое уже истерлось, объединившись в общую блеклую панель воспоминаний. Неужели она столько лет пролежала здесь, и мы ее не заметили? Или же Азор попросту не стал забирать Библию, как сугубо личную вещь мамы? Может, не смог преодолеть себя, ведь она стала бы напоминать о ней?

Что бы там ни было, наверное, теперь ее стоит взять. Все пытаясь что-то вспомнить, раскрываю Библию и резко выдыхаю, удивленно уставившись внутрь:

– Это еще что за…

Кощунство? Издевательство над книгой? Ровно посередине вырезано углубление: видно, что наспех. И внутри лежит небольшой металлический простой ключ. Кто это сделал и зачем? Как давно?

Несколько минут в легком ступоре смотрю на находку. Затем медленно приподнимаюсь с коротко скрипнувшей кровати, вытаскиваю ключ и пока откладываю изувеченную изнутри Библию.

– Ну и… – подняв ключ на уровень глаз, продолжаю беседу сам с собой и хмурюсь. – От чего же ты?

Такой откроет только что-то незамысловатое. Такое же простое и вряд ли что-то огромное. Точно не ключ от сейфа. Не от шкафа или комода. Вряд ли даже потянет на ключ от двери.

Лихорадочно размышляя и прикидывая варианты, решаю обыскать комнату. Стараюсь все сразу же возвращать на места: открываю сначала полупустые тумбочки. Затем иду к зеркалу и комоду, на котором когда-то стояла мамина косметика и украшения. Один за другим выуживаю отсеки. Ничего.

Меня охватывает азарт поиска. Что-то подсказывает, что этот ключ должен был попасть к кому-то из нас и прямо просит, чтобы им что-то открыли. Ускорившись, иду к шкафу. Белые стопки простыней, таблетки от моли и других паразитов, всякая мелочевка. Распахиваю верхние дверцы. Какие-то коробки. То ли от шляпок, то ли от маминых сумок.

Достаю первую – пустая. Вторая поменьше – тоже. Третья, круглая большая коробка темно-синего цвета оказывается в самом конце: даже с моим ростом ее не так просто вытащить. Наконец, заполучив и ее, ощущаю тяжесть.

Переведя дух, открываю крышку. И вижу внутри квадратную деревянную шкатулку.

– Я такую и не помню… – шепчу, вытащив ее из коробки.

Кладу шкатулку на кровать и быстро убираю все оставшееся на места. Отряхнув ладони от пыли, возвращаюсь к ней и в волнении вставляю ключ в замок схожего цвета под резными изображениями лозы и листьев.

Щелчок. Ну надо же. Подошел.

Распахиваю крышку шкатулки. Несколько раз моргаю и осторожно достаю толстые не то тетради, не то ежедневники в коричневых обложках. И открыв первую из них, понимаю, что нашел то, о чем упоминал нотариус.

Дневники отца.

***

Хуан тактично молчит, но поглядывает в зеркало заднего вида чаще обычного.

Уперев кулак в губы, смотрю в окно, пока машина едет по обожженным улицам Гуанахуато. Другой ладонью вцепляюсь в дневники так, будто те могут исчезнуть, стоит ослабить хватку.

До сих пор не верится, что я нашел то, в чье существование верилось с трудом. Нотариус упоминал, что не видел их воочию, а отец сказал ему о дневниках лишь вскользь. Уверенности в том, что они есть на самом деле, не было. Потираю лоб, обдумывая и вспоминая все, что могу, затем вновь утыкаюсь в выставленный кулак.

Получается, вряд ли после распределения наследства дневники спрятал нотариус, который о них знал, но не видел. Никакого в этом смысла нет, раз мог сразу отдать нам. Могла ли их заполучить и спрятать мама? Однозначно. Кому, как ни ей, отец мог доверить рукописи своих мыслей? Произошло ли это до тюрьмы, во время или после – я еще не читал второй дневник досконально, но, судя по первой и последней датам записей, начал он вести их за год до тюрьмы и закончил за два месяца до кончины, итого проведя за решеткой восемь месяцев. Скорее всего, передал их маме в разное время: один из пухлых ежедневников – еще будучи на свободе, другой, например, во время свидания в тюрьме.

Только вот… Зачем мама их прятала? В этом факте нет сомнения. Не могу представить, что сподвигло бы маму просто так, забавы ради, вырезать в любимой памятной личной Библии разъем для ключа. От кого их прятали? Почему она ни разу не упомянула о них даже мне под конец, хотя могла, чувствуя поступь смерти? Есть ли в записях что-то, о чем сыновья не должны знать?

И были ли еще подобные ежедневники других лет жизни отца? Как долго он вообще их вел?

Черт, вопросов столько, что аналитическое мышление спотыкается. Прикрыв веки, глубоко вдыхаю и выдыхаю. Предварительное решение рождается с легкостью: позвоню Амадо, а позже обязательно еще расскажу и Азору. Вряд ли они смогут помочь предположениями, которые могут быть точно такими же, как и у меня, но они, как минимум, должны знать о дневниках.

Тем более что морально я не готов читать записи отца один: рука не поднимется. Будто так я загляну за штору, подглядывая за чем-то очень личным. Уж пусть тогда Амадо разделит со мной эту участь. В детстве же все мелкие пакости делил.

Гудки идут слишком долго…

Засранец, бери трубку.

– Привет, амиго. Уже скучаешь по мне?

– Ну наконец-то… – нетерпеливо выдаю я, на что Амадо тут же меня перебивает, успев заинтриговать одной фразой:

– Ты не поверишь, кого я встретил на набережной.

Отлично. Ему удалось сбить меня с настроя, и теперь я лихорадочно прокручиваю варианты, что там за встреча века. Уж больно довольный у Амадо тон.

– Не томи, – когда пауза затянулась, с легким раздражением говорю я.

– Ариэлу!

Что? Какого хре…

Удивленно уставляюсь перед собой, выпрямившись. Взгляд бездумно скользит по тому, как Хуан выкручивает руль.

Что она делает в Пуэрто-Вальярте? Не успеваю накинуться на Амадо, как в трубке раздаются шорохи, и неплотную тишину салона нарушает ее мягкий, переливающийся голос:

– Добрый день, сеньор Кальясо.

Несколько секунд, чтобы собраться. Вдох. Выдох. Прижимаю смартфон к уху плотнее, наслаждаясь каждым отголоском, и произношу в ответ:

– И вам, сеньорита Эрнандес, – внутри разливается неведомая тяга и сожаление: ну вот какого черта рядом с ней сейчас пижон-брат, а не я? Что за насмешка судьбы? – Предупреждаю: не верь ни единому его слову.

Пытаюсь отшучиваться, чтобы скрыть разочарование. А мне до четверга ждать. Класс. Чертов Амадо. Везунчик. В том, что встреча случайная, не сомневаюсь ни секунды. Амадо, скорее, отстрелит себе палец с кольцом долбаного «Картье», чем намеренно уведет девушку, о которой думает и желает брат.

– Совсем? – игривый голос Ариэлы стягивает нутро в жгучую петлю. – А знаешь, некоторые вещи, о которых он говорит, мне даже нравятся.

О это невыносимое чувство неприсутствия, влекущая неизвестность в информации… Хочу уже ей ответить, как слышу несколько шорохов и хихикающий кашель Амадо: надеюсь, этот идиот выключил громкую связь, потому что я не собираюсь его жалеть и шиплю:

– Хватит заливать ей в уши обо мне. Я серьезно, Амадо.

Бросаю короткий взгляд на дневники, лежащие рядом на сиденье, и вспоминаю цель звонка, с которой меня сбил нежный женский голос.

– Перестань. Ты же меня знаешь. Мы говорим о прекрасных вещах – хореографии, выступлении Ариэлы, моем отеле. Ну и, конечно, немного – о менее прекрасных. О тебе, например.

Невыносим. Он просто невыносим. Отмахиваюсь, словно Амадо может увидеть:

– Ладно, живи, хрен с тобой. Но к этому мы еще вернемся. Звоню не просто так. Есть серьезная причина.

– Конечно, серьезная. По другой прич…

Не даю Амадо отшутиться и грубо обрываю:

– Я ездил домой. В дом родителей. Дневники отца все это время были там. Я нашел их.

Слушаю долгую глухую паузу. Тяжело вздыхаю, вновь строго говоря:

– Ты хоть осознал там, что я только что сказал?!

– Да, понял… – хоть в чем-то Амадо можно похвалить: не выдает себя и истинных целей разговора. Не растерялся. Почти. – Рад это слышать. Но сейчас не хочу, чтобы Ариэла подумала, что и у меня плохие манеры. Так что…

Опять это скрытое подкалывающее превосходство: мол, ты хрен знает где, а я в Пуэрто-Вальярте, лицезрею красотку, которая тебе по нраву.

– Ох, иди в задницу, Амадо, – почти взрываясь, восклицаю я и перехожу к четким приказам: – Завязывай там с трехчасовым беседами об искусстве с женщиной, с которой три часа беседы первым должен был вести я. Я в любом случае жду тебя в Гуанахуато. Проследи, чтобы Ариэла добралась домой и набери мне. И только попробуй хоть что-то вякнуть.