Peligroso

Он коротко и равнодушно кивает, вновь переведя взгляд на расправившего плечи Амадо. Готов к драке всегда, несмотря на внешний блеск. Хотя будем честны… Против Азора он вряд ли выстоит.

– Твоя жопа осточертела всем в Европе? – ожесточенный взгляд холодных карих глаз Азора демонстративно медленно проходит по нему, будто режет его на кусочки.

– А твоя целая в тюрьме? Зубы на месте, смотрю… – Амадо дергается вперед, и я встаю, выставив ладонь.

Удерживаю его за грудь, затем хватаю за плечо и ультимативно резко сажаю рядом с собой.

Эти двое готовы убить друг друга, хотя так похожи даже внешне: я больше пошел в мать. Темно-каштановые пряди, зеленые глаза и рост повыше, но братья – черноволосые, кареглазые, черты лица отца. Амадо с Азором в детстве, бывало, и в одинаковых костюмчиках носились.

И куда мы докатились теперь…

– Угомонитесь, – твердо требую я, но, пожалуй, впервые за долгое время наших братских отношений, авторитет старшинства эти двое отправляют нахер.

– За свои сделанные унитазные коронки трясись, говнюк, – Азор игнорирует меня, снова отвечая Амадо, и сплевывает на пол.

Тот брезгливо морщится рядом со мной и откидывается на спинку, пытаясь демонстрировать превосходство:

– Столько сидишь, а креативно оскорблять так и не научился.

Не выдерживаю.

Повысив тон, рявкаю обоим:

– Я сказал: хватит!

– Не я начал!

– Два года разницы, типа тоже старший, а ноешь, как девка, – вставляет Азор в адрес Амадо, и я повторяю – резче, четче, с максимальным льдом в голосе, осадив его взглядом:

– Тебя это тоже касается, Азор. Заткнитесь. Оба. Для начала.

Чувствую, как лоб покрывается испариной. Провожу пальцами по носу, качая головой, и на пару секунд, чтобы успокоиться, смотрю вбок, где на стене лениво движутся стрелки часов.

Наконец-то, я услышан. Повисает звенящая тишина.

Снова смотрю на двух притихших засранцев.

– Вы готовы поговорить как взрослые, а не как два сопляка в песочнице, орущие друг на друга? Или и дальше будете препираться кто старше, кто ноет, кто лучше оскорбляет? – чеканю я, строго оглядывая и Амадо, и Азора.

Последний опускает взгляд на ладони, которые сцепляет перед собой на столе. Словно молится.

М-да… Мне многое придется наверстать, как брату, когда он выйдет. А Амадо – вдвое больше. Он скрещивает руки, надувшись, и больше не говорит ни слова. Пока что.

– С чем приехал, брат? – сипло спрашивает у меня Азор, тоже приняв тактику игнорирования, и вновь прошивает тяжелым, уставшим взглядом.

Я не отвожу свой.

– Во-первых, чтобы увидеть тебя, – обретя равновесие, отвечаю мягче. – Во-вторых, скоро подъедут юристы, и мы сможем обсудить твое УДО.

Азор медленно проводит языком по зубам, не размыкая губ: верный признак того, что что-то обдумывает. Я настолько хорошо знаю своих братьев, что по любому мельчайшему жесту могу предугадать, что с ними происходит. Даже с Азором, которому в последние годы уделял не так много времени, как хотелось бы.

Интересно, они так же наизусть знают и мои повадки?

– Откажут, – Азор словно выносит вердикт одним словом.

Помню, как когда-то он писал стихи. Теперь же обходится короткими, рублеными фразами. Тюрьма не проходит бесследно ни для кого. Даже для такого сильного человека, как мой младший брат.

– Ну… – неспешно тяну я, не сводя с него изучающего взгляда. – Если у нас вновь будут сюрпризы, как та заточка полгода назад, то да, конечно, откажут.

Краем глаза замечаю, как Амадо хочет то ли встрять с очередным язвительным комментарием, то ли высокомерно хмыкнуть, но тут же под столом наступаю ему на ногу. Азор, конечно, это замечает и расплывается в холодной улыбке в его адрес. Затем она гаснет, и он вновь озирает меня с ног до головы. Я уже привык к такому проникающему взгляду младшего брата.

– Ты же знаешь… Она была не моя, – озлобленно отвечает Азор.

– Знаю. И не хочу, чтобы ты загонялся наперед. Юристы сказали, после первого неудавшегося УДО подавать на новые можно в любое время, сколько угодно раз, поэтому мы попробуем. И в этот раз все пройдет как по маслу, – с нажимом и уверенностью проговариваю я.

Мне тоже было непросто вернуть доверие Азора, чьей единственной ролевой моделью на протяжении долгих лет был Тадео Дуарте. Но теперь, несмотря на периодически возникающее напряжение между мной и братом, я чувствую, что он осторожно, но все же, тянется обратно. Не всегда согласен с моими дипломатическими методами, считает, что нужно пойти и в «грязные» отрасли23, но учится доверять и постепенно начинает интересоваться делами именно нашей семьи, в разговорах о которых я постоянно напоминаю ему, что клан Кальясо ждет его на свободе. И делает для этого все.

Азора посадили за массовую драку с использованием холодного оружия на четыре года. Это произошло в две тысячи шестнадцатом, на какой-то странной встрече Тадео по поставкам автоматов: у меня сложилось впечатление, что Азора намеренно отправили куда-то в клоаку одного из районов Гуанахуато, непонятно к кому. Самого Тадео, конечно же, там не было. Сделка прошла, стороны разъехались, но Азор вместе с другими парнями картеля ввязались в драку с одной из неподконтрольных уличных банд. Ранения, жертвы… И посадили только его. Через год и шесть месяцев мы попытались подать на УДО: занимался вопросами, в основном, я. Амадо лишь высылал деньги из-за границы, настаивая, чтобы я использовал и их, хотя своих было достаточно на оплату отличных юристов. Попытка УДО провалилась, потому что за день до заседания в камере у Азора нашли припрятанную заточку, и этот факт, мягко говоря, не обрадовал судью.

И за все это время… За все это чертово время, что брат загнивает в тюрьме, Дуарте ни разу не навестил его, а на редких псевдосемейных встречах-воссоединениях уклонялся от моих вопросов по этому поводу.

Мне потребовалось немало времени и разговоров с самим Азором, чтобы убедить его в том, что Тадео ему – не союзник, не опекун, не замена отца. С его связями, деньгами и влиянием он мог бы вытащить своего любимчика в два счета, но не сделал этого.

И кто теперь рядом с Азором на самом деле?..

Он плавно и медленно кивает, как рыкнувший зверь, которого я утихомирил парой касаний по шерсти.

– Сам как? – тихо, но искренне спрашивает меня брат, после окинув мимолетным неприязненным взглядом пока все еще молчащего Амадо. – С этой модной жопой все понятно. Гореть ей в аду. За все грехи.

Собираюсь ответить, чтобы не дать Амадо вспыхнуть, но куда там – терпение брата лопается, и он опять расчехляет свой сарказм:

– О грехах будет говорить тот, кто сидит в браслетах24 по ту сторону стола?!

– Эти браслеты подойдут и твоей модной жопе больше, чем цацки, которые ты напялил.

Улавливаю в интонациях Азора потепление. И даже нотки погасшего настоящего и более безобидного юмора. Выжидательно смотрю на Амадо, заерзавшего на стуле рядом и подбирающего слова. Еще раз на всякий случай пинаю его под столом. Для профилактики.

– Ты ударился в какую-то неправильную религию, амиго, раз уже второй раз говоришь слово «жопа».

Лучше. Уже лучше. Но как замороченный старший брат, несущий ответственность не только за себя, но и за этих придурков и налаживание их отношений, прикрываю в нетерпении веки и утомленно сообщаю:

– Ради памяти матери, вы можете хотя бы десять минут не собачиться? При юристах будем так же общаться?

Эта стычка не такая яркая и угасает быстрее: воздух в этот раз даже не сгущается.

– Извини, брат… – скрыв короткую, но все еще мрачную улыбку, вновь обращается ко мне Азор и начинает перебирать четки, насколько позволяют движения в наручниках. – Так… Как сам?

У меня нет секретов ни от одного из них. Принимаюсь пересказывать все то, что уже знает Амадо, которому поведал за ужином вчера, что происходило за последнее время: как сгорел один из моих складов месяц назад, благо, без ценного груза, а виновных все еще ищут; как в последний момент сорвался контракт с известной группировкой Гватемалы по поставке топазов и последующему отмыванию; как очередная сделка с Сальсеро обернулась серьезной порчей. Что-то прикрываю другими словами и обозначениями, потому что стены тюрьмы, которую ты кормишь взятками, все еще остаются стенами тюрьмы. Но знаю, что Азор поймет.

– Пока мало конкретики, но я почему-то вижу в этом системность, – переведя дух, подвожу итог.

Он внимательно, не перебив ни разу, дослушивает до конца, даже не задев постоянно меняющего позу рядом Амадо, который будто места себе найти не может, и едва слышно говорит:

– Надо найти ублюдков, отравляющих тебе жизнь. И бизнес.

– Нашу жизнь и наш бизнес, – аккуратно поправляю я.

Часть моей терапии по внедрению мыслей в голову Азора, что мы все втроем теперь – заодно. Он снова коротко кивает.

– Разве в Библии не учат, наоборот, подставлять вторую щеку? – ляпает Амадо с иронией, на что я уже готов реально его придушить.

Но Азор, на удивление, в этот раз не реагирует так же остро, а цитирует:

– «Если кто изурочит тело ближнего своего, то, что он сделал, то и должно быть сделано ему25».

Амадо демонстративно хлопает в ладони и, в поисках поддержки, несколько раз смотрит на меня, потом вновь на Азора, незыблемо перебирающего четки:

– Так и скажи на УДО. Комиссия будет в восторге. Еще и с отсылкой на Библию. Молодец.

– Амадо…

– Он и Библию под себя подмял! Библию! Глянь на него!

И его интонация выходит настолько драматичной, настолько с надрывом, настолько эмоциональной, что первым не выдерживает Азор. К его грубому хохоту в конце концов присоединяюсь и я, и в итоге и сам Амадо, и добрую минуту мы пытаемся прийти в себя, пока попеременно давимся смехом.

Это прогресс.

Серьезный прогресс.

Ловлю себя на мысли, что хочу чаще видеть нас троих такими. И когда в таком состоянии нас застают вошедшие после стука в дверь юристы, понимаю, что в этот раз точно сделаю что угодно, лишь бы Азор наконец-то вышел из заточения.

Глава 3

9 мая 2018

Пуэрто-Вальярта

Габриэла

Федеральная трасса 200 вдоль Тихоокеанского побережья, наконец, дает мне немного передышки после всех этих пробок в Пуэрто-Вальярте. Город сегодня был, как всегда, оживлен – туристы, суета, светофоры, бесконечные повороты по узким улочкам… А ведь еще даже не начался туристический сезон. Будь моя воля, я бы уехала и не возвращалась туда, но к северу от этого ненавистного уголка вечного праздника отдыхающих находится причина, по которой не могу просто вычеркнуть этот городишко из жизни.

Зато как только выезжаешь из него на окраину Марина-Вальярты26, все меняется. Дорога раскрывается – широкая, ровная, как будто ведет не просто вдоль побережья, а сквозь время. Невольно вспоминаю, с каким удовольствием уезжала в Мехико в восемнадцать, когда прошла конкурс на поступление в Национальную школу народного танца27. С каким наслаждением сбегала из этого туристического городка, в котором, по воле отца, мы с матерью и братом должны были превратиться в призраков – молчаливых и невидимых.

В «Школе», сменив обстановку, вкусив другую, уже свою жизнь, я наконец, смогла гореть. И это был опьяняющий глоток свободы после восемнадцати лет пряток.

Тогда я поняла, что было и есть что-то мерзкое, что-то издевательское, какая-то чертова злобная ирония в том, что нам велели жить тихо в городе, кишащем туристами, которым дано право приезжать, уезжать и жить, как вздумается, пока матери приходилось отчитываться за каждый шаг, а в затылок дышали «цепные псы» отца, следящие за нами и готовые убить любого.

Думаю об этом и чувствую, как гнев рвется изнутри с той же яростью, что и тогда. Десять лет. Почти целое проклятое десятилетие. А он все здесь – не угас, не остыл. Живет во мне, как зараза, как токсин, отравивший кровь.

Но сейчас не время.

Делаю резкий вдох. Не для спокойствия, а чтобы сдержаться. Чтобы не взорваться. Не убить себя своим же собственным ядом.

Делаю более спокойный выдох.

Слева – океан, то лазурный, то темно-серый, в зависимости от света. Справа – зеленые склоны, покрытые сухими кустарниками и кактусами.

Ветер врывается в салон, пахнет солью и пылью. Музыка тихо играет на фоне, но я ее почти не слышу – слушаю дорогу. Ее ритм. Шум шин по асфальту, редкие гудки, мотоцикл, который пролетает мимо. Здесь нет излишней суеты. Не надо ждать, пока турист перейдет дорогу с коктейлем в руке. Не спасение, конечно, но хотя бы передышка.

А она мне нужна. Поскольку через пятнадцать минут я оказываюсь в пункте назначения: частном медицинском центре, обосновавшемся у подножия холмов, за густой зеленью пальм и кактусов.

Все здесь в тон: чистые линии белых стен, светлые двери, одежда персонала. Но главное: тишина, не нарушаемая ни сиренами, ни криками.

Мои действия доведены до автоматизма: парковка, несколько секунд с закрытыми глазами. Вдох. Выдох. Попытка сбросить гнев, как старую кожу. Секунда, другая, и на меня в зеркало смотрит лицо, готовое к встрече. Выхожу. Спина прямая. Взгляд – спокойный. Ни следа бури, что бушует внутри.

Оказавшись в центре, перекидываюсь парой слов с администратором за стойкой: сегодня там Мария. И без проблем иду к жилому корпусу. Нахожу нужную дверь. И, как всегда, прежде чем постучать, на мгновение замираю, глядя на табличку с именем: «Хавьер Сальсеро». И пусть я делала так сотни раз, меня все еще постоянно сковывает легкий страх от мысли, что я почувствую сегодня, когда увижу брата.

Синдром Аспергера28 ему поставили в четыре года, мне же было месяцев десять. Я не знаю времени, когда он был «как все». Для меня его особенности были нормой. Но чем старше я становилась, тем яснее видела: мир не делал для него поблажек. Хавьер не вписывался. Никогда. Нигде. И это причиняло боль.

Его обижали дети, из-за чего он все время проводил с няней или в специальных центрах.

От него откупился собственный отец.

А мама… Знаю, она любит его всем сердцем. Но любви не всегда хватает. Она устала. Очень. И за это я ее не виню. Понимаю – это тяжело.

Подношу руку к двери, сжимаю кулак. Готовлюсь постучать. И в этот миг спрашиваю себя, будто бы это реально поможет мне подготовиться: что именно сегодня?

Прилив нежности? Горечь от мысли, что его жизнь проходит в стенах этого центра, в ритуалах и расписании? Или раздражение, когда он снова начнет с мучительной точностью описывать, как вчера заваривали чай?

Стучу.

И в очередной раз понимаю: я не виню мать за то, что ей нужны были передышки, и она пользовалась теми возможностями, которые у нее были. Каждому нужен выход.

Но я виню ее за то, что она позволила отцу стереть Хавьера. Не сражалась. Не сказала: «Это твой сын. Он имеет право на уважение. На место в этой семье».

Захожу. Хавьер даже не оглядывается. Сидит на корточках у террариума и внимательно наблюдает. В светлой футболке и шортах он почти сливается со стенами комнаты. Только черные кучерявые волосы, густые, необузданные, выдают его. Пора бы его подстричь. Но, конечно, он не даст. Для него парикмахер – враг. Второй после шумных лифтов.

– Привет, Хави, – здороваюсь, подходя ближе.

Он не отвечает.

Его взгляд прикован к этой проклятой среднеазиатской черепахе – серой, медлительной, с панцирем, будто выкованным для древнего рыцаря. Ради нее пришлось пойти на сделку с администрацией и сделать пожертвование, чтобы они закрыли глаза на питомца. Я же теперь знаю о ней все: от оптимальной температуры в террариуме до точного количества листьев салата в день. Потому что Хавьер повторяет. Каждый раз. С одинаковой интонацией. С одинаковой точностью.

И я слушаю, понимая, что это, наверное, крайне важно в его «особом внутреннем мире» – как пишут авторы книг, которые я прочла вдоль и поперек. И надеюсь, что когда-нибудь эти знания помогут лучше его понять.

– Привет, – наконец здоровается Хавьер.

Улыбаюсь ему и присаживаюсь рядом, на пол. Не пытаюсь обнять, не трогаю. Просто сижу. В его пространстве. По его правилам.

– Как она сегодня? – спрашиваю, глядя на все еще безымянную черепаху. За три года Хавьер так и не дал ей имя.

– Температура 28,4. Влажность в норме. Сегодня съела один лист салата и дольку огурца. На этой неделе еще не было огурца. Не пила после 2:32, – без запинки отвечает он, как будто зачитывает отчет.

Киваю, будто это самая естественная в мире беседа.

– Хорошая черепаха, – говорю, глядя в глаза Хавьера. Его взгляд спокойный, ясный. А глаза очень похожи на отца: темные, с пушистыми ресницами.

И в этот момент ненависть к отцу вспыхивает с новой силой.

Он даже не знает, что эта чертова черепаха – все для Хавьера в этих стенах.

Не знает, как он может часами сидеть и следить за каждым ее движением.

Не знает, потому что ему плевать.

Потому что он стер нас.

Стер его.

Словно сын, который не вписался в его представление о «нормальной сильной семье», просто перестал существовать.

Но сейчас не время.

Резко вдыхаю, чтобы подавить то, что рвется наружу: крик, желание разнести все к чертовой матери. В такие моменты даже радуюсь, что брату тяжело считывать чужие эмоции, и продолжаю, спрашивая нечто более важное:

– Послушай, Хави. Помнишь, я говорила, что у меня начинается новый сезон?

– Да, – сразу отвечает он. – Ты обещала заехать перед ним. И заехала.

– Спасибо, что помнишь, – благодарю я. – Просто хочу напомнить, что какое-то время стану реже приезжать. Будем общаться снова по видеосвязи.

Он не отвечает. Только пальцы его правой руки начинают чуть покачиваться на колене. Ритм, который я знаю. Тревога.

– Какое время? – спрашивает он.

– Послезавтра у меня выступление. Большой вечер. В Гуанахуато.

Он кивает.

– Но я постараюсь приехать на следующий день. После премьеры у меня будут выходные. И к тебе собирается мама. Не забудь поздравить ее в субботу с днем Матери.

Еще мгновение, и Хавьер смотрит на меня. Не в упор, но достаточно, чтобы чувствовать, как его напрягает слово «постараюсь».

– Хорошо.

Он не уточняет. Ничего не спрашивает. Просто принимает.

Но я вижу, как его пальцы замедляют покачивание. Тревога не исчезает, но немного стихает. Хавьер доверяет мне, и это радует. В настоящем это самое важное.

Минуты тишины идут. Я так и сижу рядом. Тоже молчу. Смотрю на черепаху, которая просто лежит, не обращая на нас внимания.

– Ты будешь танцевать в красном? – вдруг спрашивает Хавьер, не отрывая взгляда от террариума.

– Не только, – с улыбкой отвечаю я. – Моя партия «Аделита»29. Куртка будет красная. Еще юбка-брюки. И высокие сапоги. Одежда будет красного, черного, белого и цвета хаки. А потом будет красное платье. В финале, как метафора жертвы, любви и борьбы.

Хавьер молчит. Потом, не спеша, произносит:

– Красный – хороший цвет. Он виден издалека.

– Да. Мне тоже нравится.

– Ты будешь в центре?

– Да, Хави. Я – ведущая.

– Я помню. Мы с мамой смотрели видео. Ты хорошо танцуешь.

– Спасибо, – искренне благодарю я, зная, сколько сил ему стоит этот диалог. Сколько внутренних усилий он прикладывает, чтобы выйти из своего мира для меня.– Ты очень внимательный, Хави.

На это он не отвечает.

Не кивает.

Просто медленно возвращается к террариуму, к своей черепахе, к ритму, который понятен только ему.

А я сижу рядом.

Молчу.

Снова.

Как сотни раз до этого.

Ценя эти моменты, но и ненавидя боль, которую эти встречи наносят.

***

10 мая 2018

Гуанахуато

Возвращение в Гуанахуато каждый раз вызывает у меня противоречивые ощущения. Это город, где поженились мои родители, где родился Хавьер, где, по первоначальному замыслу, должна была пройти и моя жизнь. С одной стороны, он связан со мной семейной историей, с другой – я чувствую себя здесь скорее гостьей, которая знает о нем лишь от других людей. Гуанахуато будто бы одновременно мой и не мой. И это все еще сбивает меня с толку.

Невольно, идя по его улочкам, я представляю, какой могла быть моя жизнь тут, если бы отец не потребовал уехать. У меня, наверное, была бы своя квартира, а не съемная на Ла Альенда. Но, наверное, я бы сейчас не шла в театр Хуареса на репетицию. Мама всегда поддерживала мое увлечение, помогала с подготовкой к выступлениям, тратила время и деньги. Отец же не придавал этому значения, пока хобби не стало претендовать на карьеру.

К тому времени, как он попытался вмешаться, его влияние на мои решения уже было минимальным. К счастью, уже тогда он потерял право даже просто советовать мне.

Я радуюсь, что решила пройтись до театра пешком. Расстояние небольшое – как раз чтобы не устать перед репетицией. А мне нужно это время, нужно пройтись по городу, рассмотреть его детали: выщербленные камни мостовой, балконы, увитые цветами, услышать разговоры прохожих. Будто бы в этих улочках, в архитектуре, в самой атмосфере я смогу увидеть историю той жизни, которую могла бы прожить, но не прожила.

Иду по узким каменным улочкам, спускающимся к центру. Воздух пахнет пылью, жареными специями из уличной лавки и легким ароматом цветов. И вот он – Театр Хуареса. Пыльно-розовый с оттенками терракотового, строгий. Колонны из белого камня обрамляют фасад. Два бронзовых льва сидят по разные стороны лестницы, будто бы стражи. На миг останавливаюсь у подножия ступенек. Представляю, как театр будет выглядеть вечером: в теплом свете прожекторов, принимая гостей. И от этого захватывает дух.

Без спешки поднимаюсь, захожу внутрь и сразу вижу афишу с моей фотографией. Я – в красном платье, стою спиной, оглядываясь через плечо, рядом со мной труппа в костюмах сольдадеров. Опускаю взгляд на название балета «La Revolución», а потом на свое имя на афише – Ариэла Эрнандес.

Имя. Так меня называет мать, поэтому я и выбрала его для псевдонима. В благодарность за всю ее помощь и поддержку.

Фамилия – одна из самых распространенных, как юношеская попытка послать отца. В конце концов, раз он хотел сделать из своей семьи призраков, то и фамилия не должна быть говорящей. А наша в определенных кругах могла сказать многое.

Может, поэтому я и сделала успешную карьеру, рассказывая чужие истории в танце? Когда к своей столько вопросов, а сама ты постоянно хочешь то сбежать от прошлого, то принять его, начинаешь хвататься за все возможные судьбы, жадно впитываешь всю информацию, эмоции, ища ответы и подсказки, чтобы разобраться в себе.

– Ари? Привет, – голос Рамоны выводит меня из задумчивости.

Она бросает взгляд на афишу, улыбается теплой, искренней улыбкой, без тени зависти.

– Ты на ней – настоящая красотка. Понимаю, можно стоять и смотреть часами, но, может, пойдем уже на репетицию? – с легкой иронией добавляет она, и мы обе смеемся. Я даже немного расслабляюсь. Рамона одна из немногих в моей жизни, кто потянет на звание подруги. И она права. Я киваю ей, поправляю спортивную сумку и иду. Время возвращаться в ритм.

***

Сцена Театра Хуареса подо мной твердая, чуть теплая от прожекторов. Воздух густой, пропитан запахом пота и лака для обуви. За кулисами тишина. Мы не шумим. Не разговариваем. Мы уже в образе.

И уже немного устали.

– Последний прогон, – говорит Алехандра, наш режиссер. – Финал.

Все взгляды тут же переключаются на меня. Киваю, давая понять, что готова. Звучит первый аккорд – глубокий удар барабана. Я стою спиной к залу, в красной юбке поверх боди. Ткань развевается при малейшем движении и напоминает мне пламя. Вспоминаю платье, которое надену вечером. Это не просто костюм. Это – память. О тех, кто шел вперед, несмотря на страх. О тех, кого стирали жестче, чем меня.

Поворот. Медленный, как воспоминание. Руки вверх, будто держу знамя, которое никто не осмелился поднять. Музыка нарастает. Ритм как сердцебиение армии. Начинаю двигаться. Не танец. Шаг. За шагом. Как по полю боя.