Затерянный

Илья Воробьёв

Затерянный

Затерянный

Что-то нашептывало мне с самого первого дня: эта экспедиция обречена.

Не скрою, в день отправки из Рио-де-Жанейро все виделось мне в куда более радужном свете. Пронырливые репортеры, разодетая в пух и прах публика, пытающиеся перекричать друг друга мальчишки-газетчики… По-португальски я почти не понимал, но газетные заголовки в переводе не нуждались. В городе говорили только о нас.

Я готов был биться о заклад: полгода назад здесь точно так же судачили об экспедиции барона Штерна. И провожали ее жители Рио наверняка даже с большим воодушевлением. Следующие недели город жил пересудами о безумной затее Штерна, покуда не стало окончательно ясно: экспедиция барона таинственным образом пропала.

Разделяли ли эти люди веру в успех нашего предприятия? Едва ли. Скорее уж мы были для них не более чем чудаками из Старого Света – пришедшими из ниоткуда и уходящими в никуда, годными лишь на то, чтобы чуть развлечь обитателей огромного, нищего, ненасытного города. О нас забудут, как забыли о бароне.

Даже если нам удастся его отыскать.

Наконец, все стихло: публика и оркестр остались на перроне, а наш поезд, напоминавший реликтовое животное на последнем издыхании, медленно пополз на север. Путь до Куябы должен был занять три дня, посему я имел уйму времени, чтобы получше узнать своих спутников.

С сеньором Жуаном Сантушом я сумел познакомиться уже только в поезде. Этот тучный – настолько, что мы едва сумели разойтись в коридоре вагона – мужчина средних лет производил впечатление человека, приятного во всех отношениях. Его отличали прекрасные манеры, которые в некоторой степени компенсировали прискорбные познания бразильца в английском. Родись Сантуш британцем, он наверняка прожил бы прекрасную жизнь чудаковатого джентльмена, посвятившего себя науке. Но в Бразилии его карьера и судьба сложились куда как более скромно. Однако именно Сантуш считался одним из наиболее ценных участников экспедиции – на правах светила бразильской археологической науки, но главным образом как единственный местный.

Невысокий и худощавый майор Хилл, с которым мы вместе пересекли океан, являл собой полную противоположность. Не скрою, про него рассказывали разное. Щетка серых, будто бы пыльных усов, перебитый нос, внимательные глаза цвета талого льда под парой выдающихся надбровных дуг. Словом, внешность майора ничем не выдавала любовь к допотопным цивилизациям и культурам. И все же именно он, узнав об исчезновении Штерна, сперва собрал средства для поисковой экспедиции, а затем самолично возглавил ее. Кажется, майор был готов на все, чтобы отыскать барона – того, с которым еще каких-то десять лет назад сражался на Сомме.

Уже задолго до своего исчезновения барон славился умением заводить друзей. Вся его натура, казалось, была взята займы у героя авантюрного романа. Ветеран Великой войны, щеголь и повеса, ценитель искусства, автор нескольких небанальных сочинений и, как поговаривали, адепт тайного знания, барон оставался любимцем женщин и газетчиков. Но, конечно же, в первую очередь он был известен публике как отважный путешественник и первооткрыватель. Новость о его исчезновении вмиг облетела все телеграфные агентства и редакции. Многие, впрочем, лишь посмеивались, нисколько не сомневаясь, что неугомонный барон попросту выкинул один из своих трюков.

Майор Хилл так не считал. И здесь я был склонен доверять чутью старого вояки. Барон Штерн, словно опытный фокусник, знал, как раззадорить публику. Но в леса Амазонки он отправлялся с совсем другой целью. Найди он и впрямь Затерянный город… нет, барон бы не медлил ни дня, спеша рассказать о своем открытии всему миру.

Оставаясь в грязном купе поезда один, я часто доставал из рюкзака фотоснимок барона, вырезанный из какой-то газеты. Хорошо подогнанный костюм, холеные руки, запонки с инициалами. На безымянном пальце правой руки – серебряный “ветеранский” перстень: черный крест и знамя почившей Германской империи. На левой руке – наручные часы (барон с войны не признавал карманных). Уверенный взгляд, под закрученными усами – легкая полуулыбка человека, знающего нечто недоступное нам, простым смертным. Быть может, для нашего же блага.

В отличие от других, меня не связывала с бароном ни давняя дружба, ни цеховая солидарность. Я даже не был с ним знаком – номинально. Однако в моих жилах текла его кровь. Барон, как я уже упомянул, был прирожденным обольстителем женщин. Оказавшись на берегах туманного Альбиона в беззаботные и легкомысленные годы правления короля Эдуарда, Штерн не смог пройти мимо моей матери. Что ж – матушка действительно была невероятно хороша собой в молодости. Но, полагаю, она не раз пожалела о своей слабости, оставшись с незаконнорожденным сыном на руках. Однако она сделала все, чтобы поставить меня на ноги.

Вступив в пору юности, я с каждым новым годом все отчетливее осознавал, что личность барона притягивает меня, точно магнит. Казалось бы, мне не за что было благодарить или уважать его. И все же я пристально следил за путешествиями барона, невольно ревнуя к его спутникам и компаньонам – будто уже тогда мнил себя его наследником, продолжателем дела. Это чувство не давало мне покоя, оно пульсировало внутри меня. Про себя я называл его “голосом крови”. Чего в этом было больше: юношеской тяги к приключениям или желания обрести отца? Тогда я не задумывался о подобных вещах. Моя матушка, конечно же, не поощряла мой интерес – но и не препятствовала ему. Единственное, о чем она просила: никогда не называть барона “отцом”.

Вот почему я не колебался ни минуты, когда прочел в “Таймс” статью о затее майора Хилла. Я написал ему в тем же утром, а неделю спустя, уже почти не надеясь на отклик, получил ответное письмо. На другой день мы встретились в ресторанчике в Сохо и обговорили все вопросы. Конечно, молодой человек свободной профессии вроде меня не мог внушать майору доверия. Но свой козырь я разыграл вполне успешно: кровное родство и сыновьи чувства кое-что да значили для человека старой закалки.

Тем вечером мы с майором пожали друг другу руки. Это было месяц тому назад – или же в прошлой жизни?

Я опасался стать любимой грушей для битья майора. К моему облегчению, почти сразу нашлись кандидатуры получше. Лондонская “Таймс” и берлинская “Цайтунг” пообещали снабдить Хилла немалыми суммами, но с одним условием: в состав экспедиции непременно должны войти их репортеры. Майор злился, но все же капитулировал перед лицом предстоящих непомерных расходов. Так в списке участников появились Бойл и Вестерман.

Расчет газетчиков был довольно прост. Штерн отправился на поиски Затерянного города, это знали все. Найти Штерна – значит, найти и сам город. Или же доказать, что Затерянный город был лишь плодом воспаленного воображения барона. Бойл поначалу даже не скрывал того, что отправляется за океан, чтобы разоблачить безумные теории неугомонного Штерна. Я хотел было возразить зарвавшемуся газетчику, но майор опередил меня. После пары его внушений Бойл сделался осторожнее в словах.

Что до Вестермана, тот держался наособицу, предпочитая молчать, слушать и наблюдать. Его флегматичная физиономия всегда выражала недовольство невыспавшегося человека. Это позже я узнал, что по ночам немца действительно мучили кошмары. Последствия пережитой на войне газовой атаки, как он неохотно пояснил мне однажды за завтраком.

Я и сам стал плохо спать. Это началось еще на корабле – я не раз просыпался в холодном поту, воображая, что моя каюта превратилась в тесный затхлый склеп. В Рио кошмары сменились бессонницей: я мог часами сидеть на балконе своего номера, глядя на зеленоватые огни фавел. Я надеялся, что хотя бы в поезде все изменится: стук колес обычно успокаивает путешественников, навевая сны. Но эффект вышел прямо противоположным. Проваливаясь в беспокойный сон глубоко заполночь, я слышал чьи-то гортанные голоса, вплетенные в монотонный перестук. Голоса шептали страшные слова древнего языка. Слова, которые я, как ни силился, не мог разобрать.