Живопись и карательная психиатрия

Роман Михалыч

Живопись и карательная психиатрия

Глава

На стыке веков, где-то в преддверии "Миллениума", был я знаком с одной талантливой художницей, двадцати семи лет отроду, в прошлом учительницей рисования в средней школе, нашего небольшого приволжского городка. Художница была хорошая, не шибко больших талантов, но заметно выделялась, среди прочих местных коллег – художников, какой-то своей непосредственностью в живописи. Работы ее были в стиле соцреализма, просты и понятны не слишком избалованной местной публике. Какие-то национальные сюжетные композиции, натюрморты с цветочками, и весьма неплохие пейзажи с Волгой и ёлками. Выставлялась она тот момент только в местных художественных галереях, но уже тогда у нее был хороший потенциал, и не только я один это видел. Были и персональные выставки. В общем, совершенно обычная барышня, ничем не выделявшаяся среди своих сверстниц. Симпатичная. С высшим образованием. Ну, и рисовать неплохо умела. Ничего особенно выдающегося.

Мы с ней были когда-то учителями-коллегами, работали в одной школе. Как и все молодые педагоги, мы помогали, поддерживали друг друга в нелегком труде провинциального учителя. Это были девяностые, а потом пути наши разошлись, но общаться мы не перестали. Я искренне радовался ее успехам, один раз даже забрел на ее персональную выставку в нашем местном художественном музее. Довольно заурядные работы, где-то даже скучные. Ничего не предвещало каких-то страшных грядущих событий: лето, жара, тихая пыльная и неспешная жизнь маленького городка.

В один из таких сонных, расслабленных дней августа, вернувшись с волжского пляжа, я вижу незнакомый входящий городской номер у себя в телефоне. Как обычно, рявкнул дежурное «Да», слышу в трубке навзрыд плачущий женский голос. Признаться, женские слезы всегда выносили меня из равновесия, но чтобы так, без предисловий… Какое-то время пытался понять кто, и зачем. Не сразу, но картина складывается: на проводе – художница, и звонит она из… психиатрического диспансера соседнего города. Из сбивчивых объяснений, густо перемешанных со слезами, пытаюсь сложить дважды два: что, как, когда, и при каких обстоятельствах, но понимаю, что трубку у нее сейчас отберут. На заднем фоне гремит голос санитарки, с мощным национальным акцентом, сообщающий о том, что разговор закончен, без вариантов. Объем лёгких у санитарки хороший, слышу, что надо заехать к больной домой, дабы привезти ей полотенце, халат и тапочки. Последняя фраза, на фоне чётко складывающегося блудняка, возвращает меня к реальности, и я понимаю, что это какой-то п*****, и надо срочно туда ехать. Хотя, на тот момент, какого-то алгоритма действий у меня абсолютно не было.

Душный послеобеденный август, жара, маршрутка, первые желтые листья на газонах у обшарпанных стен стационара психушки. Сонный вахтер-сторож на воротах, мой стендап – экспромт, объясняющий странную тягу попасть внутрь этого печального учреждения, а не наружу, лестница на второй этаж. За закрытой дверью слышу знакомый плач, и мощный флегматичный голос с местным акцентом. Понимаю – здесь.

Душераздирающая картина, открылась вместе с дверью. Когда-то красивая, молодая, с живыми любознательными глазками, девушка, беспомощно и растрёпано мечется в слезах, уже в больничном халате, за спиной совершенно квадратной: 1600х1600 мм., хорошо за центнер весом, санитарки, с воинственно выпученными глазами. Взвесив на глаз массу и объем тётки при исполнении, и другие исходные данные, понимаю бессмысленность прямого штурма, и начинаю переговоры. Предварительный итог состоял в том, что никуда художница отсюда уже не поедет, по крайней мере в ближайшие три недели, тут такие правила. Будет рисовать здесь. А вот халат с тапками, надо привезти больной сегодня, и что-нибудь пожрать, но последнее – не главное.