Тепло последнего света

– Он боится не нового, – покачал головой Алексей. – Он боится ненаучного. А это… – он кивнул на экраны, – это пахнет ненаучным. Слишком красиво, слишком удобно, слишком… лично.

– Наука не обязана быть некрасивой, – возразила Майя. – И не обязана быть безличной. Эйнштейн думал о Боге, когда формулировал ОТО. Планк верил в абсолют. Это не мешало им быть учёными.

– Им было легче, – усмехнулся Алексей. – Они жили в другое время. Сейчас за такие разговоры изгнают из профессионального сообщества.

– И что? – Майя смотрела на него с вызовом. – Вы боитесь изгнания? Вам шестьдесят семь, вы уже всё доказали, всё получили. Что вы теряете?

– Достоинство, – криво усмехнулся Алексей, вспоминая слова Ковалёва. – Научное достоинство.

– Достоинство, – повторила Майя. – А не кажется ли вам, что настоящее достоинство – смотреть правде в глаза, даже если эта правда разрушает ваши представления о достоинстве?

Он посмотрел на неё с уважением. В двадцать восемь лет она уже понимала то, что многие не понимают и в шестьдесят: истина важнее репутации.

– Хорошо, – сказал он. – Допустим, мы принимаем эту гипотезу как рабочую. Что дальше? Как её проверять?

Майя оживилась. Спор о достоинстве был ей не так интересен, как конкретная задача.

– Во-первых, нужно убедиться, что совпадение не случайно. Проверить на других масштабах, на других данных. Если модель Ирины действительно описывает фундаментальную архитектуру, она должна проявляться везде – в распределении галактик, в поляризации реликтового фона, в гравитационно-волновом фоне.

– Во-вторых?

– Во-вторых, нужно понять физический механизм. Как информация переходит из цикла в цикл? Через что? Где хранится? Пенроуз говорит о конформных циклах, но у него нет детального механизма. Может быть, мы сможем его предложить.

– В-третьих?

Майя помолчала.

– В-третьих, нужно понять, что это значит. Для нас. Для нашего понимания реальности. Если сознание – это действительно космологический феномен, а не случайный продукт эволюции на захолустной планете, то… – она запнулась. – То мы не одни. Не в смысле инопланетян. В смысле… мы часть чего-то большего. Вселенная не просто содержит жизнь. Она сама может быть формой жизни.

– Осторожнее, – предупредил Алексей. – Вы скатываетесь в религию.

– Религия говорит: есть Бог, который создал мир. А я говорю: мир может сам себя сознавать. Это разные вещи.

– Для церкви – одинаковые.

– А мы не в церкви, – отрезала Майя. – Мы в науке.

Алексей усмехнулся. Её напор заражал, даже когда идеи казались безумными.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте работать. Вы берёте поляризацию и крупномасштабную структуру. Я копаю глубже в архив Ирины. Может быть, там есть что-то ещё, что мы не учли.

Майя кивнула и ушла к своему терминалу. Алексей остался один на один с цифровым призраком жены.

Он открыл следующий файл. «Дневник_исследователя_последний». Ирина вела дневник нерегулярно, только когда чувствовала, что приближается к чему-то важному. Этот файл был создан за три недели до её смерти.

Алексей колебался. Читать её личные записи казалось вторжением, нарушением последней границы. Но если там было что-то, что могло помочь понять…

Он открыл файл.

«День 487. Слабость усиливается. Морфий уже почти не помогает, но врачи говорят, что это нормально. Скоро будет легче. Врут, конечно. Но мне уже всё равно.

Я думаю о структуре. Последние расчёты показывают, что корреляционная матрица устойчива даже при сильном шуме. Если убрать 30% нейронов, паттерн сохраняется. Если убрать 50% – тоже. Теоретически, если оставить всего 10%, структура всё ещё может быть восстановлена – как голограмма.»

«Вопрос: где предел? Сколько нужно носителя, чтобы сохранить информацию? Один нейрон? Один атом? Фотон?»

«Если структура достаточно устойчива, она может существовать на любом носителе. Лишь бы были связи. Лишь бы корреляции.»

«Странная мысль: а что, если смерть – это просто смена носителя? Нейроны умирают, но паттерн остаётся в поле. В квантовых корреляциях. В чём-то, что мы ещё не умеем измерять.»

«Лёша не поймёт. Он слишком привязан к материи. Для него реально только то, что можно взвесить или измерить прибором. А я чувствую: есть что-то ещё. Не душа, не дух. Просто информация, у которой нет постоянного адреса.»

«Если бы я могла передать ему это перед смертью. Объяснить, что я не исчезну. Что останусь в паттерне. В ритме.»

«Но он не услышит. Он слишком занят своей космологией, своими галактиками, своим расширением Вселенной. Думает, что там, в космосе, главное. А главное – здесь, в голове. В том, как мы связаны друг с другом.»

«Связи – вот что важно. Не вещи, а связи между ними.»

Алексей закрыл файл. Руки дрожали. Перед глазами стояло её лицо – не больное, измождённое, а прежнее, живое, с хитринкой.

Она знала. Она чувствовала. Она пыталась сказать ему, но он не услышал.

– Я слышу теперь, – прошептал он. – Я слышу, Ира.

Файлы молчали. Данные не отвечали. Но где-то в глубине компьютерных схем, в пульсации реликтового излучения, в холодном свете умирающих звёзд пульсировал тот самый ритм, который она называла «структурой».

Ритм, который связывал их. Через смерть. Через миллиарды лет. Через саму ткань реальности.

Алексей закрыл глаза и впервые за пять лет позволил себе не сдерживать слёзы.

Глава 4. След предыдущего цикла

Утро на Луне наступало каждые четырнадцать земных суток, но здесь, в недрах плато Аристарх, время измерялось не солнцем, а циклами работы вычислительных кластеров. Алексей давно потерял счёт дням с тех пор, как они с Майей погрузились в работу. Существовали только данные, гипотезы, бесконечные прогоны моделей и редкие перерывы на сон, который приходил урывками, тревожный и полный снов об Ирине.

В это утро – если можно назвать утром момент, когда он открыл глаза после трёх часов забытья – Алексей проснулся с чёткой мыслью, сформулированной с той кристальной ясностью, которая приходит только после долгого подсознательного брожения идеи.

Аномалия старше горизонта.

Он сел на койке, нашарил планшет и начал записывать, пока мысль не ускользнула. Руки дрожали – то ли от недосыпа, то ли от возбуждения.

Горизонт частиц в космологии – это максимальное расстояние, которое свет мог пройти за время существования Вселенной. Всё, что за этим горизонтом, принципиально ненаблюдаемо. Никакой сигнал оттуда не мог достичь нас, потому что даже свет не успел бы долететь.

Но аномалия, которую они обнаружили, имела угловой размер, соответствующий масштабам, превышающим горизонт. То есть структура, породившая эту аномалию, в момент испускания реликтового излучения была за пределами причинно-связанной области. Разные точки этой структуры не могли обмениваться информацией – расстояние между ними было слишком велико.

И тем не менее они были скоррелированы. Словно кто-то или что-то «знало» об их существовании заранее и выстроило их в единый узор.

Алексей вышел в общий зал. Майя уже сидела за терминалом, в той же футболке, что и вчера, с чашкой остывшего кофе.

– У меня идея, – сказал он.

– Одна на миллион или одна на миллиард? – спросила она, не оборачиваясь.

– Которая объяснит всё.

Майя повернулась. Под глазами у неё были тёмные круги, но взгляд оставался острым.

– Я слушаю.

– Горизонт, – сказал Алексей, подходя к большому экрану. – Наша аномалия имеет корреляции на масштабах, превышающих горизонт частиц в эпоху рекомбинации. Это значит, что в первые 380 тысяч лет эти точки не могли обмениваться сигналами. Не могли согласовать своё состояние.

– Инфляция объясняет это, – машинально ответила Майя. – В период инфляции области, которые потом стали небосводом, были в причинном контакте. Экспоненциальное расширение разнесло их за горизонт, но корреляции остались.

– Знаю, – кивнул Алексей. – Инфляция – стандартное объяснение для крупномасштабной однородности. Но инфляция даёт случайные, гауссовы флуктуации. А у нас – структура. Упорядоченная, неслучайная структура с пониженной энтропией. Инфляция такого не объясняет.

– Если только… – Майя задумалась. – Если только сама инфляция не была неслучайной. Если начальные условия для инфляции были заданы не квантовыми флуктуациями, а чем-то ещё.

– Чем?

– Предыдущим циклом, – сказала Майя, и в её глазах зажглось понимание. – Вы это хотите сказать? Что аномалия – это отпечаток структуры, существовавшей до Большого взрыва? И она пережила инфляцию, потому что инфляция только растянула её, но не уничтожила?

– Именно, – Алексей кивнул. – Смотрите.

Он подошёл к своему терминалу и вывел на общий экран расчёты, которые делал ночью, сам не до конца осознавая, к чему они ведут.

– Я взял модель циклической Вселенной Пенроуза. Конформная циклическая космология. Идея в том, что бесконечно удалённое будущее предыдущей Вселенной конформно эквивалентно началу следующей. Масштаб теряет смысл, когда исчезают все массивные частицы. Остаётся только излучение. И в этом излучении могут сохраняться информационные следы – как топологические дефекты, как модуляции фона.

– И эти следы выглядят как… – Майя смотрела на экран.

– Как корреляции на сверхгоризонтных масштабах, – закончил Алексей. – Именно то, что мы видим.

Майя молчала, переваривая. Потом встала и подошла к экрану вплотную, водя пальцем по линиям графиков.

– Это объясняет не только аномалию, – сказала она медленно. – Это объясняет и совпадение с моделью Ирины.

– Да. Если в предыдущем цикле существовало сознание, и если оно имело ту же фундаментальную архитектуру, что и наше, то его информационный след должен выглядеть именно так. Как структура, которую мы находим в реликтовом излучении.

– И ваша жена… – Майя запнулась. – Ирина изучала человеческое сознание и нашла в нём эту архитектуру. Потому что человеческое сознание – это частный случай универсального паттерна. Паттерна, который был заложен в самом рождении Вселенной.

– Или который перешёл из предыдущего цикла и стал основой для всего, включая нас, – поправил Алексей. – Мы не просто похожи на Вселенную. Мы – её продукт. Её продолжение. Её память.

Тишина повисла в лаборатории, нарушаемая только гулом вентиляции. Майя смотрела на экран, Алексей – на Майю. Оба понимали, что стоят на пороге чего-то, что изменит не только космологию, но и само представление человека о своём месте в мире.

– Надо публиковать, – сказала Майя.

– Рано, – покачал головой Алексей. – Надо проверить всё до последней запятой. Если мы ошибёмся, нас уничтожат. И не только нас – саму идею. Её похоронят на сто лет.

– Сколько нужно времени?

– Неделя. Может, две. Надо перебрать все альтернативные объяснения. Исключить всё, что можно исключить. И тогда…

Он не договорил. На пульте замигал огонёк входящего вызова – на этот раз не голографического, а аудио только. Ковалёв.

– Воронцов, – сказал Алексей, принимая вызов.

– Алексей, – голос Ковалёва звучал устало и как-то обречённо. – Я получил ваши новые расчёты. Те, что вы вчера отправили в архив Института.

Алексей похолодел. Он действительно отправил предварительные результаты в общий архив – стандартная процедура для бэкапа, но он не думал, что Ковалёв следит за его активностью.

– И?

– И я хочу, чтобы вы прилетели на Землю. Завтра. Лично.

– Зачем?

– Затем, что мы не можем обсуждать это по открытым каналам. И затем, что я хочу посмотреть вам в глаза, когда буду говорить то, что должен сказать.

Алексей помолчал. Майя за его спиной замерла, превратившись в слух.

– Хорошо, – сказал он. – Я буду завтра.

Вызов прервался.

– Это ловушка, – немедленно сказала Майя. – Он хочет заставить вас замолчать. Заставить отозвать данные.

– Может быть, – согласился Алексей. – Но если я не поеду, он использует это как доказательство моей неадекватности. Скажет, что я боюсь критики, прячусь на Луне со своими бреднями.

– Поеду с вами.

– Нет. Вы остаётесь здесь и продолжаете работу. Если со мной что-то случится – в смысле, если меня отстранят от исследований, – вы должны закончить статью. Опубликовать. Любой ценой.

Майя хотела возразить, но встретилась с его взглядом и промолчала. В этом взгляде было что-то, чему невозможно было перечить.

– Хорошо, – сказала она. – Но будьте осторожны. Ковалёв – старый волк. Он загрызёт вас и не подавится.

– Знаю, – усмехнулся Алексей. – Но старые волки иногда ошибаются.

– —

Через восемнадцать часов Алексей сидел в переговорной Института космологии РАН на окраине Москвы. За окном был серый декабрьский день, мокрый снег падал на заснеженные ели, и эта привычная, земная картина казалась почти нереальной после недель, проведённых в стерильной среде лунной базы.

Ковалёв вошёл без стука, тяжёлый, грузный, в неизменном твидовом пиджаке. С ним были двое – Алексей узнал их: Соболев, теоретик из отдела инфляции, и Варга, специалист по обработке данных. Тяжёлая артиллерия.

– Алексей, – Ковалёв сел напротив, положив на стол толстую папку. – Давайте без предисловий. Ваши результаты впечатляют. Данные чистые, обработка безупречная, статистика убедительная. Аномалия есть.

– Рад, что вы признаёте это, – осторожно сказал Алексей.

– Признаю, – кивнул Ковалёв. – Но ваши выводы… – он поморщился, – они вызывают серьёзные вопросы.

– Какие именно?

Соболев, сухой высокий мужчина с цепким взглядом, подался вперёд.

– Вы утверждаете, что аномалия имеет структуру, превышающую горизонт частиц. Это так.

– Да.

– И вы утверждаете, что эта структура не может быть объяснена инфляцией, потому что она слишком упорядочена.

– Да.

– Но инфляция – не единственное объяснение сверхгоризонтных корреляций. Есть модели с нетривиальной топологией ранней Вселенной. Например, модель замкнутой Вселенной с отрицательной кривизной. Или модель с переменной скоростью света в ранней эпохе. Или модель с квантовой гравитацией, дающая негауссовость.

– Я проверил все эти модели, – спокойно ответил Алексей. – Ни одна не даёт такого спектра. Ни одна не объясняет фрактальную размерность и пониженную энтропию. Ваши модели дают случайные флуктуации с небольшими поправками. А у нас – структура. Сложная, иерархическая, с дальнодействующими корреляциями. Это не гауссов шум.

– А что, если это просто артефакт нашей Галактики? – вмешалась Варга, женщина лет пятидесяти с острым, недоверчивым лицом. – Межзвёздная пыль может создавать такие паттерны.

– Исключено, – отрезал Алексей. – Мы провели коррекцию по всем известным источникам. Данные чисты.

– Данные чисты, – подтвердил Ковалёв. – Мы проверили. Аномалия реальна. Вопрос в интерпретации.

– И ваша интерпретация, – подхватил Соболев, – включает циклическую Вселенную и перенос информации из предыдущего цикла. Это даже не гипотеза. Это спекуляция.