Холодный клинок

– Не было никакой мокрухи, – Артем не на шутку перепугался. – Про бабу толстую, признаю, был грех, а душить мы с Валиком никого не душили. Мы вообще только попугать ее хотели, вроде как ограбить. Отдаст деньги – хорошо, а нет, да и хрен с ней.

– Вот как? Интересная у тебя история выходит, – невозмутимо проговорил Семенов. – Только вот я тебе почему-то не верю. Не знаешь почему?

– Потому что я отребье детдомовское, а вы в милиции работаете. Вы нашему брату никогда не верите!

– А ты правду скажи, так мы и поверим. Ну же, давай, Артем, облегчи душу, – подначивал Семенов. – Расскажи, как ты до такой жизни докатился?

– Ладно, будет вам правда, – Артем сник, с минуту молчал, затем тяжело вздохнул и заговорил.

Говорил Артем долго, рассказывал, как тяжело ему жилось в детском доме, куда он попал десятилетним подростком после скоропостижной смерти матери. Строптивого подростка невзлюбили и воспитатели, и учителя, и даже среди сверстников нашелся лишь один парнишка, который принял судьбу сироты близко к сердцу. Этим парнишкой оказался Валик, по паспорту Валентин Симыкин, нынешний подельник Артема. Вместе с Валиком Артем кое-как окончил восьмилетку, вместе с ним отправился в ПТУ, где получил профессию слесаря. С ним же и на завод работать пошел. Да вот только заработки Валика не устраивали, вот он и придумал теток пугать и деньги у них отбирать. Поначалу Артем отказался, но Валик, когда хотел, становился очень убедительным. День за днем он увещевал Артема, доказывая, что жизнь с ними несправедливо обошлась и им просто позарез нужно восстановить баланс добра и зла. Отъем денег у теток, которым в жизни повезло больше, Валик считал восстановлением баланса.

– Всего теток было три. Та, что Валика под себя подмяла, – должна была стать четвертой, – завершил рассказ Артем. – И убийств на нас нет, хоть сколько пытайте.

Слушая Артема, следователь Семенов пришел к такому же выводу, но вслух этого говорить не стал. Парни зарвались, это однозначно, почему бы не проучить их по полной программе? Пусть помаринуются в тюремной системе, проникнутся «прелестями» принудительного заключения – глядишь, и свернут с преступной дорожки.

– Сдается мне, правду ты говорить не желаешь, – как бы взвесив слова Артема, заключил следователь Семенов. – Что ж, придется искать доказательства. А пока вы с Валиком в СИЗО почальтесь. Авось поумнеете.

Выйдя из допросной, Семенов заглянул в комнату напротив и коротко переговорил с Исламбаевым.

– Дело я забираю, – заявил он следователю, – пусть парни в нашем ОВД посидят, а я операм задание дам, пускай порыщут по округе, может, и найдут доказательства их причастности к убийству.

– Не проблема, – скрывая радость, заверил Исламбаев. – Сегодня же подготовлю документы на перевод задержанных в Октябрьский ОВД.

Глава 2

Октябрьский район Москвы 1975 года, если смотреть глазами современника, – живая картина советской жизни. Район контрастов, где история и современность переплетаются в единый пульсирующий организм.

Здесь, на просторах Москвы-реки, где зеленые парки нежно окутывают жилые дома, дышит городская душа: тихие аллеи парка имени Горького, уютные уголки Нескучного сада. Величественные Воробьевы горы словно хранят память прошлых эпох. Сквозь тишину этих зеленых оазисов мягко пробиваются шум и гам мегаполиса, с его проспектами-артериями, по которым течет непрерывный поток машин, автобусов и трамваев.

Архитектура района – удивительный сплав старинной застройки и новых жилых кварталов. Бок о бок с каменными памятниками старины здесь соседствуют сталинские дома, с их высокими потолками и просторными квартирами, и типовые панельные многоэтажки, рожденные индустриальной эпохой, в которых обитают инженеры, учителя, врачи – гордость советского общества. В этих домах живут люди, строящие «светлое будущее», хранящие в себе мечты и надежды советского человека.

В самом сердце Октябрьского района, на склонах Ленинских гор, гордо возвышается Московский государственный университет – кузница умов молодого государства. Жизнь кипит в этих кварталах: в поликлиниках и магазинах, домах культуры и кафе. Люди спешат по своим делам в ритме, задаваемом пульсом большого города. В его атмосфере – гордость, надежда на лучшее завтра и непоколебимая сила духа, присущая каждому уголку огромного, бескрайнего города.

Капитан милиции, оперуполномоченный московского уголовного розыска Илья Барышников приехал в Москву шесть лет назад и буквально влюбился в столицу. Здесь ему нравилось все: шум улиц, нескончаемый поток людей, блеск огней на вечерних проспектах, а главное – ощущение чего-то глобального. Москва казалась ему живым организмом, пульсирующим энергией и возможностями, неспроста ведь сюда стремились люди со всего Союза.

Илья ценил в этом городе его сложность и многогранность. В свободное от службы время (которого было не так уж много) он любил прогуливаться по паркам, где вдали от суеты можно было порассуждать на философские темы. Вечерами, возвращаясь в скромную служебную квартиру, предоставленную Министерством внутренних дел, он нередко думал о том, как бы сложилась его жизнь, не попади он в столицу, а ведь он, простой провинциальный парнишка из заштатной деревушки в Омской области, и мечтать о такой перспективе не мог. Однако, как часто случается, у проказницы-судьбы на его счет имелся свой грандиозный план.

Отучившись в общеобразовательной школе, Илья ушел на срочную службу в ряды Советской армии. Попав в мотострелковую часть Внутренних войск, Барышников вытянул выигрышный билет. Именно там он нашел свое призвание и решил, вернувшись на гражданку, поступать в милицию. Там же он познакомился с подполковником Устиновым, который (тогда еще в звании капитана) вел у них тактическую подготовку. Чем-то Устинову приглянулся серьезный Барышников, и, когда, по прошествии времени, Устинов узнал, что Барышников связал свою жизнь с уголовным розыском, он исхитрился и организовал ему, провинциальному оперу, перевод в столицу. Так старший лейтенант Илья Барышников вместе с семьей оказался в Москве.

Будучи человеком призвания и долга, Барышников быстро освоился на службе. Его упорство, чувство справедливости и преданность делу снискали ему доверие коллег и уважение начальства. Правда, коллеги-старожилы поддразнивали Барышникова за чрезмерную любовь к некогда чужому городу, но Илья не обращал внимания на их насмешки. Пусть смеются, пусть зубоскалят, смех продлевает жизнь. А его жизнь, как теперь был твердо уверен Барышников, навсегда связана с Москвой. В этом огромном городе, полном историй и судеб, капитан Барышников видел возможность найти свое место, понять, кто он есть, куда идет и к чему стремится. Москва стала для него не просто местом службы, она стала его домом, его жизненной ареной, где каждый новый день – это шанс сделать что-то важное, очистить столицу от уголовного элемента, обеспечить москвичам возможность безбоязненно ходить по улицам родного города. Самонадеянно? Высокопарно? Быть может, и так, но суть от этого не менялась. Как пел известный актер и певец Марк Бернес: «Любимый город может спать спокойно»? Вот о чем мечтал оперуполномоченный Илья Барышников тихими ночами. Вот к чему стремился, а все, что этому противоречило, неизменно его огорчало.

Понятное дело, что в силу специфики работы огорчаться ему приходилось гораздо чаще, чем радоваться. Вот как, например, сегодня. Из теплой супружеской постели его выдернул телефонный звонок из родного ОВД Хамовников. Звонил дежурный по части, симпатичный весельчак Саня Шувалов, и новость его оказалась совсем не радостной. На улице Льва Толстого, входящей в юрисдикцию их отдела, обнаружили труп неизвестного мужчины. Подробностей Шувалов не сообщил, заявив, что по приказу непосредственного начальника выяснить обстоятельства происшествия поручено Илье и его напарнику Акимову Сереге. Причем к восьми утра они должны предстать пред светлые очи подполковника Устинова с готовой версией случившегося.

С Серегой Акимовым Барышников работал всего третий месяц и пока не успел составить о нем мнение как о работнике. На службу Акимов всегда приходил вовремя, рапорты сдавал в срок. В кабинете подполковника он больше отмалчивался, предоставляя возможность Барышникову самому разбираться с начальством. На вызовах работал четко по указаниям капитана как старшего по званию. В курилке вел себя раскованно, но разговоры вел исключительно на отвлеченные темы, поговорить с ним можно было о чем угодно, только не о текущем деле. То ли он перестраховывался, то ли предпочитал разграничивать работу и отдых, за три месяца Барышников понять так и не смог. Одно ему было ясно: напарник его не так прост, как хочет казаться.

Когда Барышников добрался до кабинета, то обнаружил, что его напарник уже на месте. Сидит перед окном и неспешно попивает воду из граненого стакана. Посмотришь на него – сама невозмутимость. Только Барышникову хотелось увидеть не то, что на поверхности. Ему хотелось пощупать, что у напарника внутри. «Ничего, придет время – сам откроется», – в сотый раз подумал Барышников и громко поприветствовал напарника:

– Здорово, старлей. Не удалось поспать всласть?

– Здравия желаю, товарищ капитан, – как всегда, официально поздоровался Акимов. – Покой нам только снится.

– Снится – это ты верно подметил, – Барышников подмигнул. – В шесть утра снам самое время.

– Я снов не вижу, – Акимов поднялся и прошел к тумбочке, на которой стоял поднос с графином и стаканами. Поставив стакан на место, он озабоченно нахмурился, настраиваясь на рабочий лад. – Что известно про вызов?

– Да почти ничего, – Барышников пошарил в верхнем ящике стола, извлек оттуда бланки протоколов и других формуляров, которые могли потребоваться на месте, сложил их в кожаную папку на молнии. – Поступил звонок от дворника, дежурная опергруппа уже была на выезде, поэтому он сообщил о происшествии выше. Подполковник Устинов приказал вызвать нас. На этом все.

– Понятно, – сухо отреагировал Акимов и направился к выходу.

Барышников пожал плечами и двинулся следом.

Во дворе их ждала служебная машина, «Москвич-412», и ее неизменный водитель, башкир Фарит Ибрагимов, которого в отделе почти все ласково именовали Федей. Среднего роста, с крупной головой и широким лицом, простоватый и прямолинейный, Фарит частенько попадал в курьезные ситуации, за что его беззлобно поддразнивали коллеги, но на его характере это никак не отражалось.

– Салам, Илья-агай, – весело приветствовал Барышникова Фарит. – И тебе, Сергей, салам.

Добавление к имени обращения «агай» подчеркивало расположение Фарита к капитану Барышникову. Обычно так башкиры обращаются к близким родственникам, братьям и друзьям. Сергей Акимов в глазах Ибрагимова все еще был новичком, к которому следовало приглядеться, поэтому он подобного обращения не удостоился.

– Здорово, Фарит, – Барышников был почти единственным опером, который предпочитал обращаться к Ибрагимову, используя его настоящее имя. – Как твой железный конь себя чувствует?

Исторически так сложилось, что для кочевников-башкир лошадь считалась незаменимым помощником и другом. В народных башкирских сказках лошадь нередко наделялась умом, способностью к перевоплощению и даже человеческой речью. С течением времени роль лошадей менялась, но отношение к ним оставалось неизменным. «Москвич» Ибрагимову, в силу обстоятельств оставившему родину и переехавшему в столицу, заменял того самого друга и помощника, и отношение его к казенному автомобилю было соответствующим. Никто так не пекся о «железном коне», как Фарит. Никто столько сил не вкладывал в его ремонт и техобслуживание. И надо признать, казалось бы, бездушная железяка платила Ибрагимову безупречной ездой и надежностью.

– Отлично чувствует, – на полном серьезе принялся отчитываться Ибрагимов. – Масло ему заменил, карбюратор почистил, теперь летит как лань!

– Это хорошо, – похвалил Барышников. – Чует мое сердце, на этой неделе придется много поездить.

– Говори, куда лететь, Илья-агай, домчу за секунду, – Ибрагимов призывно распахнул переднюю пассажирскую дверцу, приглашая Барышникова в салон.

– На Толстого, – пряча улыбку, сообщил Барышников. Преувеличенное подобострастие башкира его смешило. – Дом номер двадцать один.