Бесперспективный холод. Книга первая

Посмотрел на мост. Там, где только что стоял белый УАЗ, теперь клубился дым. Машина была на месте, но вокруг неё лежали тела. Одно — у самых перил, в луже крови, другое — ближе к середине дороги, переломанное, неестественно вывернутое.

— Не смотри, — сказал Егорыч. — Потом.

Лежали в кювете, вжимаясь в мокрую землю, и слушали, как над головой продолжают рваться снаряды. Обстрел смещался вдоль колонны — били методично, расчётливо. Сначала по голове, потом по центру, теперь добивали хвост, где горела «хозяйка».

Через несколько минут стало тише. Снаряды ушли дальше, за мост.

Из кювета начали подниматься. Сначала по одному, потом группами. Осматривались, пересчитывались, проверяли оружие. Кто-то перевязывал руку, кто-то просто сидел, приходя в себя. Саян поднялся вместе со всеми — голова гудела, но ноги держали, автомат на месте, патроны целы.

— Саян, цел? — подошёл командир их группы.

— Цел. Контузило немного.

— Двигаем. Собираемся вон за тем домом. Уходим в сторону Ирпеня.

Кивнул, поправил бронежилет, оглянулся на мост в последний раз. Там, наверху, догорали машины. Дым поднимался к серому февральскому небу, смешиваясь с тучами, закрывая горизонт.

Пошли. Вдоль насыпи, перебежками, пригибаясь, уходя от моста туда, где начинались первые дома частного сектора. Агапов и Егорыч держались вместе. Опер чувствовал, как хлюпают в берцах ноги — промокли насквозь, пока лежали в кювете. Но сейчас это было неважно. Надо было уходить.

За поворотом дороги показались первые дома. Частный сектор. Огороды, заборы, сараи. Тишина. Ни собак, ни людей. Только дым за спиной.

— Куда теперь? — спросил Егорыч.

— К Гостомелю. Там наши. Если прорвёмся.

Вошли в переулок и скрылись за домами.

Сзади, над мостом, всё ещё поднимался чёрный дым.

Глава 4. Ирпень

Уходили от моста перебежками. Первый километр дался тяжелее всего. Не потому что стреляли — стрельба стихла за спиной, только редкие разрывы доносились оттуда, где догорала колонна. Тяжело было переставлять ноги, которые после контузии казались чужими, ватными. Воздух в груди рвался наружу со свистом, и каждый вдох отдавался болью в рёбрах — то ли ушиб, то ли просто организм не верил, что ещё жив, и работал на пределе.

Саян шёл третьим. Впереди, метрах в пяти, двигался командир их группы — коренастый, приземистый, с автоматом наперевес. Показывал направление короткими взмахами руки, не оборачиваясь. Сзади слышалось тяжёлое дыхание остальных, шорох подошв по мокрому асфальту, звяканье снаряжения.

Улица, на которую вышли, была пуста. Частный сектор — одноэтажные домики, палисадники, заборы из профнастила и сетки-рабицы. Кое-где в окнах горел свет — неяркий, жёлтый, домашний. Кое-где окна были темны, и в этих провалах угадывалось что-то тревожное, затаившееся. Из некоторых окон торчали телефоны. Саян видел их — тёмные прямоугольники на фоне стёкол, руки, держащие их, лица, скрытые в глубине комнат. Люди снимали. Просто снимали на телефоны то, что происходило на их улице.

Не стрелял. Никто не стрелял. Шли, озираясь, держа оружие на изготовку, как учили. Палец на предохранителе, стволом туда, куда смотришь. А смотреть приходилось во все стороны сразу — на окна, на крыши, на перекрёстки, на тёмные проулки между домами.

— Не обращай внимания, — бросил командир, не оборачиваясь. — Идём.

Голос спокойный, будничный, будто они не по вражескому тылу шли, а на очередном учении марш-бросок отрабатывали. Саян сглотнул, поправил ремень автомата, врезавшийся в плечо, и пошёл дальше.

Воздух здесь, в поселке, был другим. Не таким, как над мостом, где пахло гарью и смертью. Здесь пахло сыростью, мокрой листвой, дымом из печных труб — мирной жизнью, которая ещё теплилась за этими заборами, окнами, дверями. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребёнок. Обычные звуки, которые здесь и сейчас звучали как что-то чужеродное, невозможное.

На перекрёстке, у покосившегося забора, стоял мужик. Лет пятидесяти, в телогрейке, резиновых сапогах, с лицом серым от страха. В руках — старенький кнопочный телефон. Смотрел на них и не знал, что делать. Бежать? Стоять? Спрятаться?

— Стой! — Саян вскинул автомат, но командир остановил жестом.

— Телефон давай, — сказал тот мужику. Спокойно, без угрозы, как просят закурить у прохожего.

Рука дрожала, телефон подпрыгивал мелкой дрожью.

Своих телефонов у них не было. У Саяна трубка разбилась при падении с борта. У других сели, или потерялись, или остались в горевших машинах. Рация молчала с первого взрыва — то ли разбило, то ли глушили, то ли просто не работала в этом городе, среди этих стен.

Командир набрал номер. Единственный, который помнил наизусть. Ростов, штаб округа.

Трубку взяли не сразу. Секунды тянулись, как резиновые. Потом щелчок, и голос в динамике:

— Слушаю.

— Это Девятый. Колонна разбита на мосту. Выходим в сторону Ирпеня. Потери есть. Передай дальше.

Говорил коротко, сухо, без эмоций. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». Только факты.

Потом сбросил, стёр вызов, вернул телефон.

— Иди домой. Сиди тихо. Никому не рассказывай.

Мужик кивнул, спрятал телефон в карман телогрейки и исчез за калиткой. Пошли дальше. Никто из них не знал, что через несколько часов этот разговор перехватят. Что запись ляжет на стол в СБУ, что голоса будут слушать чужие люди в наушниках, что каждый звук разберут по косточкам. Шли дальше. Дорога уходила в гору, к центру поселка, где над крышами поднималась водонапорная башня.

Где-то через час к ним начали присоединяться другие.

Сначала из проулка вышли двое — омоновцы, Саян узнал их по нашивкам. Потом ещё трое из их же отряда. Потом группа из восьми человек, ведомая лейтенантом с перевязанной головой. Собирались по дороге, выходили из дворов, из-за заборов, выползали из подвалов. Кто-то был легко ранен, кто-то нёс раненого, кто-то просто шёл, глядя перед собой остановившимися глазами.

Егорыч нёс собровца. Молодого парня, позывной Михалыч, из Красноярска. Ногу перебило осколком ещё на мосту — турникет наложили сразу, из штатного жгута, затянули как могли. Но кровь шла. Пропитала штанину, натекла в берцы, и каждый шаг оставлял на асфальте тёмный, влажный след. Раненый молчал. Только зубы сжимал так, что желваки ходили под кожей, скулы белели от напряжения.

— Парни, — Егорыч остановился. Голос хриплый, сбитый. — Ему в больницу надо. Не дойдёт.

Стояли на перекрёстке. Впереди, метрах в пятидесяти, начиналась центральная площадь. Слева, у обочины, стояла «шестёрка». ВАЗ-2106, тёмно-синяя, вся в царапинах и вмятинах, с водителем внутри.

Мужик за рулём лет сорока, в очках, с трясущимися руками. Смотрел на них через лобовое стекло и, кажется, не знал: заводить и уезжать или сидеть и не двигаться.

Саян подошёл к машине. Водитель дёрнулся открывать дверь, но рука легла на крышу, наклонилась к приспущенному стеклу.

— Не бойся. Нам раненого в больницу довезти. Сделаешь — будешь свободен.

Водитель смотрел расширенными глазами. Перевёл взгляд на Михалыча, которого Егорыч уже тащил к машине. Лицо у раненого белое, губы синие, глаза закрыты. Водитель сглотнул, кивнул.

Загрузились быстро. Раненого положили на заднее сиденье, ногу зафиксировали, подложили какую-то тряпку. Егорыч сел рядом, автомат на колени, стволом в пол.

— Трогай.

Машина рванула с места, взвизгнула покрышками на мокром асфальте, скрылась за поворотом. Саян смотрел вслед, и в груди было холодно. Только что отправили своего в тыл врага. В больницу, где, может быть, уже сидят те, кто стрелял по ним с моста. Врачи. Или те, кто позовёт врачей. Или те, кто позвонит куда надо.

Но Михалыч умирал. Выбора не было.

Через полчаса Егорыч вернулся. Шёл быстро, почти бежал, догнал группу на окраине, у длинного забора какой-то промзоны. Дышал тяжело, хрипло, но глаза спокойные.

— Довёз, — остановился, упёрся руками в колени, переводя дух. — Приняли. Медики там, женщины в белых халатах. Положили на носилки прямо на полу. Я ушёл, пока не начали спрашивать.

— Живой? — спросил Агапов.

Выпрямился, посмотрел куда-то в сторону, за забор.

— Не знаю. Надеюсь.

Пошли дальше.

В центре Ирпеня, возле водонапорной башни, было тихо. Слишком тихо. Даже собаки не лаяли. Даже ветер не шумел в ветвях деревьев, обступивших площадь. Только шаги — тяжёлые, шаркающие, усталые — нарушали эту тишину.

Прошли уже полквартала, когда сзади взвизгнули шины.

Звук резкий, режущий, вонзился в тишину, как нож. Саян обернулся. Из переулка, задирая задний бампер, вылетел тёмный седан — не разобрать марку, не до того. Из окон, из-за опущенных стёкол, высунулись стволы. Автоматы. Несколько.

— Ложись! — заорал кто-то из группы, но Саян уже падал, бросал тело на асфальт, перекатывался за припаркованный у обочины «Рено».

Очередь хлестнула по тому месту, где только что стоял. Пули взбили фонтанчики асфальтовой крошки, выбили искры, застучали по бордюру. Потом ещё очередь, и ещё.

Саян лежал за колесом, вжимаясь в холодный мокрый асфальт, и стрелял. Короткие, злые очереди, пули уходили вдогонку седану, который уже скрывался за углом. Но из окон домов, с крыш, из-за углов уже били отовсюду. Город ожил, ощерился огнём.

— Зачищаем! — Егорыч показывал рукой, перекрывая грохот. — Первый этаж, левое крыло, гранатами!

Саян рванул к подъезду. Рядом бежали ещё двое — лица чужие, но свои. Окна первого этажа хлестали огнём — оттуда работал пулемёт, длинными хлесткими очередями, выбивая стёкла из соседних домов, срезая ветки деревьев.

На ходу выдернул чеку, швырнул гранату в проём, упал, вжался в землю, закрыл голову руками.

Взрыв. Стекло брызнуло фонтаном, осколки застучали по стене, по асфальту. Дым повалил из окон. Ворвались внутрь.

Коридор узкий, длинный, с облупившейся краской на стенах. Справа двери, слева двери, в конце лестница наверх. У одной из дверей, на полу, валялись детские кроссовки — маленькие, розовые, с мишками. Рядом — велосипед, детский, трёхколёсный.