Замок из хлеба

Потом они приедут, и мать сразу посадит их за стол, отец достанет домашнюю настойку и будет хвалится новым рецептом, потом мать будет причитать о том, что он до сих пор не женился, а отец защищать его и говорить, что он не маленький и сам разберётся и что сейчас время другое – нужно сначала карьеру делать и так далее.

Потом они с отцом отправятся делать его хозяйственные дела и до вечера провозятся на дворе. Затем мать загонит их в дом, и после ужина они будут сидеть перед телевизором все вместе. Потом все уйдут спать, и он тоже последним отправится спать в свою комнату.

Матвея вдруг вновь разбудил громкий лязг двери. Он встрепенулся и сел на постель. В открытую створку в нижней части двери он увидел, как чья-то рука просунула поднос с едой, и створка тут же захлопнулась. Матвей вскочил и подбежал к двери.

– Извините, можно вас спросить, – громко прокричал он. Но с другой стороны стояла тишина. Он кулаком несколько раз ударил в дверь.

– Эй, можно вас попросить, – крикнул он еще раз, но никто не отозвался.

– Странные порядки у вас тут, – крикнул он еще раз и добавил, – я на вас жаловаться буду.

Матвей правда не представлял, кому он будет жаловаться и как это делается, но он видел в кино, что так говорят, когда хотят привлечь к ответственности кого-нибудь из представителей власти.

– Чёрт-те что, – выругался еще раз он и, подняв поднос с пола, поставил его на стол. На алюминиевом подносе, как и утром, стояла глубокая миска с жидкостью, похожей на суп, алюминиевая кружка с чаем, лежали два кусочка хлеба и алюминиевая ложка.

Над тарелкой поднимался еле заметный пар. Он наклонился и принюхался. Пахло чем-то кислым. Матвей сел на стул, взял в руки ложку и брезгливо перемешал ею в тарелке. Там обнаружилась какая-то крупа, капуста, пару кусочков картофеля и куски разваренного мяса, немного крупно порезанного лука и моркови. Несмотря на то, что есть хотелось сильно, Матвей брезговал – он хорошо готовил сам, любил, как готовит мама, и редко ел в гостях, а в барах заказывал только бургер или картофель фри.

Он набрал ложку и попробовал – на вкус напоминало отдалённо солянку, но очень пресную. «Баланда какая-то», – подумал Матвей и решил всё-таки поесть. «Буду потом друзьям рассказывать, как ел тюремный суп», – думал он, зачерпывая ложкой, где было погуще, и закусывая хлебом.

Удовлетворив голод, он остановился на половине тарелки. «Нет, больше я это есть не могу», – подумал он, откладывая ложку на поднос. Он взял второй кусок хлеба и начал жевать его, запивая чаем, чтобы перебить вкус супа, одновременно с кружкой прохаживаясь по камере. Матвей обратил внимание на табличку на стене и решил прочитать её только ради того, чтобы потом рассказать друзьям. Он уже представил их удивлённые лица, когда он будет рассказывать про «интерьер» камеры и тюремное меню.

На жестяной табличке, уже начинающей выгорать от времени, он прочитал:

Правила содержания в камере

1. Приём пищи осуществляется три раза в сутки. По завершении приёма пищи поднос с использованной посудой подлежит обязательной установке у двери камеры, в нижней части. Хранение посуды в помещении камеры запрещено. В случае отсутствия подноса у двери следующий приём пищи не предоставляется.

2. Банный день и смена нательного белья проводятся один раз в неделю согласно установленному графику. По окончании помывки таз, ковш, мыло, полотенце, кусачки для ногтей, а также использованное нательное бельё подлежат размещению у двери камеры.

3. Влажная уборка помещения камеры осуществляется один раз в неделю. По завершении ведро, тряпка, щётка для очистки раковины и щётка для очистки санитарного узла подлежат размещению у двери камеры.

4. Смена матраса, одеяла и верхней одежды производится один раз в месяц в установленном порядке.

5. При открытии дверного глазка необходимо немедленно отойти от двери на пять шагов. В противном случае приём пищи, банный день, уборка помещения, смена белья и матраса приостанавливается до следующего раза, предусмотренного графиком.

Запрещается:

1. Находиться в непосредственной близости от двери камеры при открытом окне.

2. Хранить в помещении камеры нательное бельё, верхнюю одежду, матрас, одеяло, мыло, таз, веник, совок и щётки.

В случае нарушения настоящих требований предоставление банного дня, смены белья и проведения уборки приостанавливается до следующего дня, предусмотренного графиком.

– Вот бред, – высказал вслух свою мысль Матвей, и ему захотелось сфотографировать табличку. Он машинально начал искать глазами свой смартфон, но вспомнил, что его нет, и подумал о том, что сейчас смартфон и хороший вай-фай ему бы не помешали.

Матвей допил чай и поставил кружку на поднос. После жидкого супа и такого же жидкого, слегка тёплого и чуть сладкого чая во рту оставался неприятный осадок. Матвей пожалел, что поел, и подумал о том, что можно было и потерпеть, до того момента как его выпустят отсюда.

Он прошёлся по камере от двери до противоположной стены несколько раз, раздумывая о том, как и за что сюда попал, и, взглянув на табличку, вспомнил о том, что нужно поставить поднос с посудой под дверь. Матвей решил не злить тюремщиков и вернул поднос на место. Затем приложил ухо к двери и постучал костяшками пальцев:

– Я поел, можно забирать посуду, – крикнул он громко, затем сел на стул за столом и стал наблюдать за дверью. Но никто за посудой не приходил. Он встал и начал прохаживаться по камере. «Это какое-то недоразумение. Я ничего не сделал. В чём вы меня обвиняете?», – разговаривал Матвей про себя с воображаемым собеседником. Он остановился посреди камеры и посмотрел на робу, в которую был одет, – она была из грубой черной хлопчатобумажной ткани, куртка с пуговицами без карманов и такие же штаны прямого кроя и тоже без карманов.

– Цирк какой-то, – проговорил он про себя фразу, которую любил повторять его отец, когда был чем-то недоволен. Он вспомнил, что у отца есть знакомый адвокат, и когда он выйдет отсюда, то они с отцом пойдут к нему и все расскажут. Тут наверняка есть какие-то нарушения – нельзя так держать человека, заперев в камере и ничего ему не сказав. «Нарушение прав человека», – почему-то всплыла в его памяти фраза, услышанная когда-то по телевизору.

Наконец он устал ходить и присел на кровать, прислонившись к холодной бетонной стене, и стал смотреть в противоположную стену. Вдруг он услышал со стороны двери тихий скрип и, взглянув на дверь, увидел, как над табличкой появилось круглое отверстие, и в этом отверстии он увидел глаз человека. Это было что-то вроде дверного глазка. Он тут же закрылся, и внизу двери со скрипом отъехала вверх нижняя часть, и в открывшееся окно просунулась рука, взяла поднос, и створка тут же с громким лязгом опустилась вниз.

Матвей вскочил с кровати и подбежал к двери.

– Извините, можно спросить? – крикнул он, – вы мне объясните наконец, что происходит?

Но за дверью была тишина. Матвей решил быть более настойчивым и стал тарабанить в дверь кулаком.

– Откройте дверь, – кричал он, – позовите сюда начальника. Я буду жаловаться.

Но ничего не происходило. Матвей приложил ухо к двери – за ней не было слышно ни шагов, ни голосов, ни вообще каких-либо звуков. Он надавил пальцем на створку, которая закрывала дверной глазок, и пробовал её сдвинуть в сторону, но она была надежно закреплена. Затем опустился вниз и попробовал руками поднять створку окна, но и та была жестко зафиксирована. Он поднялся и пару раз ударил по двери кулаком.

– Откройте дверь, черт побери, – со злостью в голосе крикнул он, но никакой ответной реакции не произошло.

Матвей оглянул камеру, ища глазами что-то, что могло его как-то развеселить или занять, но в камере не было ничего, что можно было перемещать, кроме одеяла и матраса. Он подошёл к кровати и приподнял матрас, почему-то надеясь найти там хоть что-то, но под ним ничего, кроме досок, не было.

Матвей улегся на матрас и закинул руки за голову, глядя в серый потолок. Только сейчас он заметил, что в комнате начало немного темнеть. Кусочек неба, который виделся ему с того места, где он лежал, был совсем маленьким, но хорошо было видно ярко-синий цвет неба, который бывает ближе к вечеру.

Ещё он только сейчас заметил, что в камере не было освещения. Он покрутил головой и не увидел ничего похожего на электричество. Это показалось ему ещё более странным.

«Может, это не тюрьма?», – подумал он, – «может, меня похитили и теперь требуют у родителей выкуп?». Но причём тут эта странная табличка с правилами? Но, может, это какая-то старая заброшенная тюрьма, и эта табличка осталась здесь с прежних времен? Всё это было очень странно, и самое странное было то, что с ним не хотят разговаривать.

Матвей закрыл глаза и стал думать. Да, скорее всего, его похитили террористы или бандиты и требуют выкупа, а не разговаривают с ним, чтобы создать психологическое давление. «Может, это вообще розыгрыш?», – вдруг промелькнула у него мысль. Может, Костя с Мишей решили так подшутить, как, например, делают с поддельным ОМОНом? Или это какой-то эксперимент со скрытой камерой? Он открыл глаза и стал осматривать потолок, но ничего похожего на камеру не увидел.

Нет, если это розыгрыш, то это уже перебор – держать человека взаперти полдня никто не будет. Наверное, всё-таки его похитили, или это какая-то новая программа содержания заключенных в изоляции и без света. «Но за что?» – опять в голове у него возник тот же вопрос. Он снова закрыл глаза и начал вспоминать вчерашний вечер. Он помнил, как пришел в бар, помнил, как они о чём-то спорили с Костей, потом он хотел написать Ольге, но только не помнил, написал или нет.

Матвей снова по инерции хотел взять в руки телефон, но вспомнил, что его нет. «Да, – подумал он, – редко бывает такое, что телефона нет рядом». Он вспомнил, что даже в туалет ходил с ним и когда грелся в ванной. «Привычка», – подумал Матвей и от нечего делать стал прислушиваться к звукам.

Но в камере стояла абсолютная тишина. Только изредка он слышал, как капает вода из крана. «Хоть что-то», – подумал Матвей и вспомнил своего соседа, с которым снимали квартиру, когда он учился в университете. Они жили в разных комнатах, и тот, когда приходил домой, включал у себя телевизор, музыку и садился за компьютер. И когда он заходил на кухню приготовить еду, то обязательно включал радио. Он утверждал, что его мозгу постоянно нужна новая информация и чем больше, тем лучше. «Туго бы ему здесь пришлось», – усмехнулся Матвей, но тут же вспомнил, что ситуация, в которой он оказался, на самом деле уже не смешная. «Сколько меня еще тут будут держать?».

Он подумал о том, что ему нужно успеть отдохнуть, перед тем как выйти на работу в понедельник, и он стал представлять офис и кабинет своего начальника и утренний брифинг по традиции в понедельник. Потом он начал думать о договорах с поставщиками, о новых условиях растаможки грузов из-за границы и возможные из-за этого задержки в поставках, и это значит, нужно будет юристам дать команду разработать новые договора с дилерами, чтобы не попасть на штрафные санкции. И это всё босс, скорее всего, повесит на него, а у него и так дел полно с региональными поставками. Значит, нужно будет кому-то делегировать эти обязанности, но из новой команды нет никого, кому бы он мог это доверить – все и так зашиты делами по горло. Значит, нужно будет на утреннем брифинге в понедельник начальнику еще раз намекнуть о расширении штата. Незаметно с этими мыслями Матвей опять уснул.

Когда он открыл глаза, в камере заметно потемнело. Наступили сумерки, но всё еще можно было разглядеть убранство камеры. Матвей поднялся и сел, облокотившись на стену, – она была холодной, – он вытащил из-под себя шерстяное одеяло и просунул между спиной и стеной.

В наступающих сумерках в камере стало еще более тоскливо. Он вдруг почувствовал, что сегодня его точно не выпустят, и ему придётся провести здесь еще одну ночь. В животе заурчало – Матвей почувствовал голод и вспомнил о супе в обед. В правилах было написано, что прием пищи три раза, значит, скоро должны были принести завтрак.

Хотелось пить. «Вот бы сейчас холодного сладкого морса из холодильника. Или холодного пива». Матвей повернул голову и посмотрел на кран, из носика которого медленно набиралась вода и затем капля падала вниз и раздавался глухой жестяной звук.

Он встал, подошел к умывальнику. Повернул латунный вентиль – раздался тихий скрип, и побежала вода. Матвей наклонился над умывальником, подставил рот и сделал несколько глотков. Затем, набрав в ладони воду, умыл лицо.

Напившись, он вытер руки о куртку, подошел к двери и прислушался. За дверью, как и прежде, ничего не происходило. Матвей пару раз стукнул кулаком по двери.

– Эй, – крикнул он, – что вообще происходит здесь?

Затем он сложил руки на груди и стал ходить по камере от двери до противоположной стены и обратно. «Когда меня отсюда выпустят? Когда-то должны же выпустить или хотя бы объяснить, что вообще происходит?».

Матвей встал, облокотившись спиной на стену, и стал смотреть на дверь. Он решил, что когда принесут ужин, то он подбежит к двери и крикнет прямо в окошко. Но спустя некоторое время дверь так и не открылась, и Матвей повернулся боком и подпер плечом стену, так как спина, пока он прижимался к бетонной стене, уже замерзла.

Вдруг раздался тихий скрип открываемого глазка, и он увидел глаз, смотрящий на него. Матвей на секунду замешкался, так как вид человеческого глаза выглядел немного жутковато. Через три секунды глаз исчез, окошко закрылось, и внизу двери железная створка поднялась вверх, и в камеру «заехал» поднос с едой.

Матвей тут же бросился к двери и, присев, попытался заглянуть в открывшееся окно, но он успел увидеть только пару черных ботинок и руку в черном рукаве, то ли пиджака, то ли такой же куртки, как у него. Створка с грохотом опустилась вниз, и Матвей стал стучать кулаком по створке.

– Откройте, – кричал он, – объясните, что тут происходит ёмаё?

Спустя пару секунд он постучал ещё сильнее и громче:

– Позовите начальника, дайте мне позвонить.

Но, как и в прошлые разы, за дверью стояла мёртвая тишина. «Меня что, специально игнорируют, или это здесь такие правила?», – думал Матвей, сидя на корточках перед подносом.

Наконец он встал, взял поднос и поставил его на стол. На подносе стояло то же самое, что и утром, и в обед – миска с жидким супом, два куска хлеба и еле тёплый чай. Матвей сел за стол и в каком-то страстном порыве, не задумываясь над вкусом, съел суп с хлебом и залпом выпил чай.

– Ну, завтра я вам устрою, – проговорил он, чувствуя, как после приема пищи у него прибавилось сил и появилось боевое настроение. Он взял поднос и вернул его на место.

– Открывайте, – крикнул он и пнул слегка по двери, затем, понизив тон голоса, произнёс, – прием пищи закончен.

Матвей облокотился локтем на дверь и ждал, когда откроется глазок, но ничего не происходило. Он сложил руки на груди и сделал несколько проходов к противоположной стене и обратно. Затем остановился возле стены и стал смотреть на дверь.

«Сейчас я сосчитаю до десяти, и если в течение этого времени откроется глазок и появится глаз, то завтра я выйду отсюда, а если нет, то…”. Матвей не хотел думать о том, что будет, если нет, и принялся тихо считать вслух:

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть, – он сбавил темп и стал считать ещё медленнее, растягивая слова, – сееемь, вооосемь, дееевять, девять с половиной, девять на верёвочке, девять на ниточке… десять.

Когда Матвей произнес последнее слово, он вздрогнул. «Нет, этого не может быть – я завтра выйду отсюда во что бы то ни стало». Он подошёл к кровати и сел на неё с прямой спиной, продолжая смотреть в сторону двери.

«Ладно, надо успокоиться – завтра всё решится. Это наверняка какая-то глупая ошибка или тупая шутка. Я же не преступник в конце концов». Эти мысли его наконец успокоили, и Матвей скинул тапочки и сел на кровать со скрещенными ногами, прижавшись к стене и подложив под спину одеяло.

Вдруг он услышал звук открывающегося глазка. Появился глаз и затем исчез. Со скрежетом открылось окно внизу, и показавшаяся рука вытянула поднос. Дверца со скрежетом закрылась, послышался громкий удар металла о метал, и в внезапно наступившей тишине только сейчас Матвей понял, как в камере неожиданно стало темно.

Он посмотрел наверх. От заходящего солнца верхний угол камеры был освещён каким-то розовым нереальным светом, расчерченный ровными квадратами решётки. Матвея удивило это сочетание нежных оттенков освещения и острых, четких углов, где смыкались две стены и потолок. Ему вдруг стало невозможно грустно и одиноко от этой картины и этой тишины вокруг. Он вдруг осознал, что остался один в этом пустом странном помещении, где нет ничего родного, напоминающего ему его дом или дом родителей. Всё здесь было чужое, неизвестное, страшное.

Он представил свою квартиру, мягкий диван на большой кухне, большой стол и холодильник, полный еды, телевизор на стене. Можно было включить какой-нибудь криминальный сериал, трансляцию бокса или футбола, лежать на диване и копаться в смартфоне, просматривая ленту знакомых в соцсетях и нажимать на сердечки, а наиболее смешные картинки отправлять друзьям и взамен получать от них.

Ему очень захотелось домой. Подальше от этого сурового, такого чужого и жестокого места. Ему захотелось заснуть и потом проснуться дома, и чтобы всё это было лишь страшным сном, кошмаром, который нужно немедленно забыть, как только проснулся. Он лёг на бок и, накрывшись одеялом, стал смотреть на то, как камера постепенно погружалась в полную тьму.

Ночью Матвей спал плохо и постоянно ворочался. Ему было жёстко спать на неудобном матрасе и без подушки. Он снял куртку, свернул её и постелил под голову. Но из-за того что он выспался днём, сон был отрывочный, он постоянно просыпался, крутился, пробовал спать то на одном боку, то на другом, то на животе, потом на спине, но ему было узко и тесно, и он хотел раскинуть ноги, как на своей двуспальной кровати, но ноги всё время упирались в стену или падали с кровати вниз.

Сквозь сон он видел, как занимался рассвет, и в помещении постепенно становилось светлее, он всё хотел посмотреть на часы, но спохватывался, что у него нет рядом телефона. Тогда он поворачивался на другой бок и пытался заснуть, но перед глазами всё мельтешило, мерцало и прыгало, и он никак не мог расслабиться. Бока болели от жёсткого матраса, одеяло неприятно кололось, ему было жарко в штанах и в футболке, но он боялся, что если снимет их, то от шерстяного одеяла будет чесаться. В итоге он то скидывал одеяло с себя, потом ему становилось прохладно, и он опять укрывался, затем снова становилось жарко, и он опять убирал одеяло. Перед глазами прыгали образы из его обычной жизни: вагон метро, рабочее место в офисе, стойка бара и бармен с бакенбардами, комната в родительском доме, кофемашина на работе, раздевалка фитнес-клуба, спальня Ольги и её черный кот, и так далее по кругу.

Под утро он, кажется, всё-таки провалился в сон и где-то в отдалении услышал скрежет открываемой заслонки и звук скользящего подноса по бетонному полу. Матвей приоткрыл глаза и увидел, как в камере ещё стоял полумрак, и воздух был как будто плотным и негостеприимным. Ему очень не хотелось просыпаться в этом месте, и он закрыл глаза и поспешил заснуть снова.

Когда Матвей открыл глаза в следующий раз, в камере уже было светло как днём. Он поднялся и сел, голова гудела, и глаза слипались. Он уставился на поднос, стоящий на полу с тем же самым содержимым, что и вчера.

Он встал, взял поднос и поставил на стол. Помешал ложкой похлёбку и убедился, что это та же самая похлёбка, что и вчера.

– У вас что, больше ничего нет в меню? – пробубнил он под нос и подошёл к умывальнику. Открыл кран и, набрав воды в ладони, умыл лицо. Эта процедура его заметно освежила. Он сел на кровать и уставился на поднос с едой, стоящей на столе. В желудке было пусто, но ему не хотелось с самого пробуждения портить себе настроение этим мерзким супом. Он вспомнил, как дома завтракал кашей или делал себе омлет, вспомнил горячие белые ломтики поджаренного хлеба, только что из тостера, как плавится сливочное масло, когда он намазывает его ножом, затем как он кусает его, и раздаётся приятный хруст. Вспомнил первый утренний глоток кофе.

Вздохнув, Матвей подошел к столу и взял кусок хлеба и откусил. Тут же почувствовал во рту кислый вкус дрожжевого хлеба. Он запил прохладным чаем и, присев на табуретку, не спеша, через чувство отвращения съел обе половинки хлеба и допил чай. На суп он даже не хотел смотреть.

«Сегодня воскресенье», – непонятно к чему подумал Матвей. Сегодня он мог поехать с друзьями в баню, куда те ходят регулярно, и он иногда тоже с ними за компанию. Он вспомнил, как приятно сидеть в парилке и чувствовать, как на коже постепенно выступает пот, потом брать ароматный березовый веник и, сначала приложив его к лицу, вдохнуть его аромат, а потом, постепенно расходясь, начать хлестать себя по бокам, по рукам и бёдрам, потом лечь на полок и, подняв ноги и уперев в потолок, хорошенько отхлестать по ногам, и в конце всего этого лечь на живот, и Михалыч сразу двумя вениками так пройдется по нему, что он вылетит из парилки пулей под гогот Михалыча. Да, он умеет хорошо попарить.

Затем, после того как облился ледяной водой из кадушки, развалится на стуле перед столом и видеть, как от тела поднимается пар, а со стоящей перед ним стеклянной кружки холодного пива по запотевшему стеклу стекают капли влаги.

Матвей поежился. В утренней камере было прохладно. Он подошел к постели, расправил свернутую куртку и встряхнул ее. Надел на себя и застегнул на все пуговицы. Присел на кровать, но вспомнил, что нужно вернуть поднос на место и, подойдя к столу, взял поднос в руку и поставил под дверью.

Затем стал прохаживаться по камере, ожидая, когда придут за подносом. «Может, сегодня другая смена, и тюремщик, или как его там, более разговорчивый», – думал Матвей и представил, как он заговорит с человеком, и тот ему ответит что-то вроде: «Начальства сейчас нет – скоро придет», или «Сегодня выходной – завтра теперича». Ему почему-то показалось, что тюремщик этот взрослый мужчина, обязательно с пышными усами и добродушным голосом, будет говорить как в старину. «Завтра теперича», – повторил про себя Матвей.

Но он не хотел, чтобы это было завтра. Ему завтра на работу – как он объяснит свое отсутствие? Его ждут поставщики и дилеры, у него люди в подчинении. Он вспомнил, как отец, как-то объясняя матери, кем работает их сын, произнес с гордостью: «У него люди в подчинении», и мать тогда запричитала радостно: «Молодец Матвей, начальником стал уже, отец твой тоже после института сразу мастером на завод пришёл, а начальником участка только через пятнадцать лет стал».

Матвей почувствовал, что соскучился по матери и по отцу. «Как выйду отсюда, то первым делом позвоню им», – подумал Матвей. Они и так, наверное, меня обыскались, переживают за меня. «Надеюсь, что про меня сообщили родным? Хотя кто сообщит, и где я вообще?».

Вдруг он услышал знакомый звук открываемого дверного глазка. Он взглянул на дверь и увидел всё тот же глаз.

– Извините, можно мне позвонить? – быстро, скороговоркой начал говорить Матвей, – мне сделать только один звонок?

Но глазок закрылся, и снизу открылось окошко, показалась рука, и она потянула поднос на себя. Матвей понял, что сейчас оно тоже закроется, и теперь кто-то появится только через несколько часов. Он бросился к двери и опустился перед еще открытым окном.

– Мне только сделать один звонок, – крикнул в отчаянии он, – дайте мне телефон…

Но задвижка с громким лязгом опустилась перед ним, и тут же наступила мертвая тишина.

– Я не понимаю, что вообще происходит? – крикнул Матвей и поднялся на ноги, – что вам нужно от меня? Кто вы такие?

Он обеими кулаками ударил по двери, и гулкий звук удара о толстый лист металла, как будто продолжал еще какое-то время звучать в воздухе помещения, пока он пытался прислушаться к звукам за дверью, но там было тихо, как и всегда.

Матвей развернулся спиной и ногой ударил по низу двери. Потом еще раз и еще, он чувствовал, как у него росло чувство негодования и одновременно бессилия от того, что он не может ничего сделать с этой ситуацией. Он сполз вниз, ощущая спиной холодный металл, и поднял голову вверх на решетчатое окно. С этого положения он мог видеть кусочек нежно-голубого утреннего неба.

«Как же я мог сюда попасть и за что?» – думал Матвей, – «нужно бросать пить, однозначно, хотя бы на год или полгода». Он подумал о предстоящих днях рождениях, потом о новогоднем корпоративе и о том, что все его прежние попытки бросить пить заканчивались в тот момент, когда его приглашали на вечеринку или празднование дня рождения. Он вспомнил, как гордо заявлял, что бросил пить, и будет пить только сок, но потом, глядя на веселье остальных, решал, что завязать он всегда успеет, и обычно напивался без памяти в этот день.