Предельные вопросы в режиме удержания. Монография

В режиме удержания этот классический образ не отбрасывается сразу, но подвергается радикальному вопросу:

– возможно ли говорить о Боге как о гаранте смысла и порядка, не превращая его в фигуру, под которой любое зло вписывается в «план»;

– и не честнее ли в некоторых ситуациях отказаться от претензии на «видение целого», сохранив вопрос о Боге, но отказавшись от теодицеи.

Глава 4.2, таким образом, завершает экспозицию классического образа: Бог как гарант космического, морального и познавательного порядка, – чтобы затем, в режимах удержания, показать, как эта гарантия трещит под тяжестью исторического опыта и почему удержание предпочитает не закрывать вопрос о смысле, а оставаться в его напряжении без быстрого перевода боли в «часть замысла».

4.2.1. Теодицея: попытка совместить зло и всемогущество

В классической метафизике теодицея – это центральный механизм, с помощью которого Бог как гарант смысла и порядка «удерживается» даже перед лицом радикального зла: пытаясь совместить всемогущество и все благость с наличием зла, она фактически обещает, что у зла есть место и роль в божественном замысле. В контексте режима удержания именно эта претензия и становится проблемной: теодицея стремится закрыть вопрос там, где он должен оставаться открытым.

Что такое теодицея в логике классической метафизики

Сам термин «теодицея» (от греческого «справедливость Бога») обозначает попытку оправдать Бога перед лицом зла.

В классической связке атрибутов Бога предполагается, что Бог:

– всемогущ (может предотвратить любое зло);

– всеведущ (знает о всяком зле);

– всеблаг (желает устранить зло).

На этом фоне логическая формулировка проблемы зла утверждает: если такой Бог существует, то радикальное зло не должно существовать; но оно существует – значит, либо Бога нет, либо атрибуты нужно ослабить.

Теодицея отвечает: нет, Бог остаётся всемогущим и благим, а зло в мире либо:

– необходимо для большего блага (теодицея «больших благ»);

– вытекает из свободы твари, которую Бог не отменяет, чтобы не разрушить возможность любви и ответственности (теодицея свободы воли);

– связано с ограниченностью любого творения (метафизическое зло у Лейбница – несовершенство всего созданного по сравнению с Богом).

Лейбниц, давший классический вариант теодицеи, формулирует это в тезисе о «лучшем из возможных миров»: Бог, будучи абсолютно мудрым и благим, не мог не избрать тот мировой порядок, в котором совокупность добра и зла оптимальна, даже если отдельные эпизоды страдания нам кажутся бессмысленными. В этом смысле теодицея – рациональное продолжение образа Бога как actus purus и causa sui: раз Бог есть совершенное основание, то и мир, который он создаёт и допускает, в целом не может быть лишён смысла.

Цена теодицеи: что происходит со злом и с человеком

С точки зрения метафизики удержания, в классической теодицее есть не только сила, но и высокая цена.

– Зло переводится в категорию функции.

– Оно перестаёт быть радикальным «не должно быть» и превращается в элемент общего проекта: средство воспитания, условие свободы, фон для проявления добродетели, этап истории спасения.

– Даже если теодицея признаёт, что конкретное страдание ужасно, на уровне «большой картины» оно получает место в рациональной схеме, что создаёт риск вторичного насилия над памятью жертв.

– Боль отстраняется во имя абстрактного порядка.

– Теодицея, как правило, оперирует общими понятиями «зла» и «добра» и легко теряет из виду конкретные истории – лагеря, массовые убийства, уничтожение детей, медленную смерть «лишних людей».

– В предельных ситуациях (Shoah (иврит) Шоа – еврейское обозначение Катастрофы, то есть уничтожения европейского еврейства нацистской Германией и её союзниками во время Второй мировой войны.), геноциды XX века) такие оправдательные схемы начинают звучать как кощунство: как попытка найти «смысл» там, где честная реакция – ступор, протест, молчание.

– Ответственность человека размывается.

– Если каждый факт в конечном счёте вписан в божественный замысел, то возникает искушение снять часть ответственности с людей и институтов: они как будто лишь «исполнители» того, что Бог допускает ради высших целей.

– В пределе можно услышать: «так было нужно», «иначе не получилось бы то добро, которое мы видим сейчас». Это прямо противоречит интуиции, что за лагеря и геноциды отвечают те, кто их планировал, выполнял и позволял, а не абстрактный замысел.

Именно поэтому целый ряд пост катастрофических теологий (в том числе холокост-теология) занимает позицию радикального отказа от теодицеи: лучше оставить вопрос без ответа, чем оправдывать Бога ценой оправдания зла.

Теодицея и режим удержания: принципиальное расхождение

С точки зрения режима удержания, главный порок теодицеи – не только в содержании её аргументов, но в самом типе движения: она стремится закрыть предельный вопрос, найти точку, в которой напряжение между Богом и злом снимается.

Удержание же предлагает противоположное:

– отказаться от претензии объяснить, «зачем» были нужны лагеря, геноциды, массовые расправы, детские смерти, – даже в форме «мы не знаем как, но знаем, что у Бога есть план»;

– признать, что есть ситуации, в которых честнее сохранить разрыв между образом Бога и опытом зла, чем склеивать его рациональной схемой;

– оставить вопрос о Боге открытым внутри опыта катастрофы, не превращая этого опыта в иллюстрацию заранее придуманного замысла.

В таком ракурсе:

– Бог как гарант смысла и порядка больше не означает, что всякое зло уже имеет оправданный смысл;

– мысль о Боге не даёт права на теодицею, то есть на рациональное оправдание страдания;

– напротив, всякая речь о Боге после лагерей должна проходить через испытание вопросом: не превращает ли она Бога в прикрытие для человеческой вины и для структуры безразличия.

Поэтому подпункт 4.2.1 в конструкции книги выполняет важную задачу: он показывает внутреннюю логику теодицеи как вершины классической метафизики Бога-гаранта и одновременно подводит к тому рубежу, за которым режим удержания будет вынужден отказать теодицее в праве быть последним словом – не в пользу атеизма, а в пользу неснятого, выдержанного вопроса, в котором Бог и зло больше не соединяются через схему, но остаются вместе в пространстве неснимаемой ответственности и памяти.

4.2.2. Связь образа Бога и образа субъекта (подобие, закон, спасение)

В образе Бога классической метафизики уже зашит определённый образ человека: как того, кто создан «по образу и подобию», поставлен под закон и ориентирован на спасение. Бог как гарант смысла и порядка одновременно задаёт и форму субъективности: каким должен быть субъект, чтобы в таком мире «правильно» жить, верить и спасаться.

Подобие: субъект как образ Бога

Первая связка – образ и подобие (imago Dei).

– Человек мыслится как тот, в ком отражается божественный разум и свобода: способность мыслить, говорить, действовать не по чистому инстинкту рассматривается как следствие «подобия» Богу.

– Это подобие понимается двояко:

– как уже данная онтологическая структура (каждый человек – образ Бога, носитель неотчуждаемого достоинства);

– как задача – становиться «подобным» Богу через жизнь, поступки, очищение, то есть через длительное движение к тому образу, который ещё не осуществлён.

В классической схеме эти две стороны соединены: субъект одновременно уже несёт на себе печать божественного и должен эту печать подтвердить или раскрыть. Бог как гарант порядка здесь выступает как тот, кто:

– создал человека по образу;

– сохраняет этот образ даже после падения;

– остаётся мерой того, что значит быть «подлинно человеком».

Закон: субъект как носитель и исполнитель пред заданного порядка

Вторая связка – закон.

– Если мир устроен по божественному разуму, то и человеческая жизнь должна соотноситься с этим порядком через закон – естественный, нравственный, откровенный.

– В классической традиции закон понимается как участие разума человека в разуме Бога: человек, познавая, что «должно» и что «недолжно», вступает в резонанс с глубинной структурой бытия.

Так формируется образ субъекта:

– он свободен, но его свобода «правильна» только в мере послушания закону, который старше его и выше его;

– он ответственен, но эта ответственность мыслится в первую очередь как ответ на требование, идущее от Бога и вписанное в мир и совесть.

Иначе говоря, Бог как гарант порядка закрепляет модель субъекта как слушающего и исполняющего: его задача – не столько создавать закон, сколько узнаваться в уже данном законе и согласовывать с ним свою волю.

Спасение: субъект как нуждающийся в восстановлении порядка

Третья связка – спасение.

– Если человек создан по образу, но этот образ повреждён (падение, грех, разрыв с Богом), то субъект оказывается фигурой, нуждающейся в восстановлении связи с источником смысла.

– Спасение здесь – не только моральное улучшение, но возвращение в порядок, восстановление правильного отношения к Богу, закону и самому себе.

В этой перспективе:

– субъект мыслится как недостаточный «сам по себе»;

– его полнота возможна только как участие в божественной жизни, дар благодати, возвращающий или доводящий до полноты образ.

Так замыкается круг:

– подобие задаёт высокую планку (человек как образ Бога);

– закон формализует её в структуру требований (как должно жить образу Бога);

– спасение предлагает выход из неизбежного несоответствия между должным и реальным (как образ может быть восстановлен).

Почему эта связка важна для режима удержания

В логике этой монографии здесь появляется двойное напряжение.

– С одной стороны, образ человека как образа Бога, носителя достоинства и адресата спасения, противостоит онтологии безразличия: он говорит, что нет «лишних людей», каждый несёт в себе непродаваемый остаток смысла.

– С другой стороны, связка подобия, закона и спасения в классическом варианте легко превращается в схему, где судьбы конкретных людей, их боль и «несвоевременные» судьбы подчиняются абстрактному порядку: кто не вписывается в норму закона и картины спасения, оказывается на грани исключения.

Режим удержания будет позже проблематизировать именно это место:

как говорить о Боге и образе человека так, чтобы:

– достоинство не зависело от «соответствия образу»;

– закон не становился инструментом оправдания структур насилия;

– спасение не превращалось в теоретический ответ, который закрывает глаза на неснятые вопросы людей, не вписавшихся в привычные картины смысла.

Поэтому пункт 4.2.2 важен как связка: он показывает, что классический Бог-гарант смысла не существует без определённого образа субъекта – образа «подобного, подчинённого закону и нуждающегося в спасении». В режиме удержания именно эта связка будет подвергнута испытанию предельным вопросом: возможно ли говорить о Боге и человеке так, чтобы не жертвовать ни конкретной жизнью, ни бесконечной задачей справедливости ради сохранения готовой картины порядка.

Глава 5. Бог после лагеря, биополитики и безразличия

5.1. Крушение теодицеи

Крушение теодицеи означает, что после лагерей, биополитики и онтологического безразличия попытки «оправдать» Бога перед лицом зла становятся не просто интеллектуально слабым ходом, но нравственно неприемлемым. Теодицея, которая в классической метафизике удерживала образ Бога как гаранта смысла и порядка, после Шоа, некровласти и миров «голой жизни» начинает выглядеть как форма вторичного насилия над жертвами и над самой мыслью.

Теодицея под давлением лагеря и некровласти

Лагерь в ХХ веке – это не только место массового убийства, но и пик того, что позже будет описано как биополитика и некрополитика: власть над жизнью и смертью, фабрика голой жизни, пространство, где одни превращаются в статистику, а другие учатся жить рядом с уничтожением.

– В такой конфигурации злое перестаёт быть «отклонением» или локальным сбоем в хорошем мире; оно выступает как структурно организованная возможность самого современного порядка.

– Лагерь, гетто, зона некровласти – не «несчастный случай», а концентрированное выражение логики, в которой жизнь делится на достойную защиты и подлежащую уничтожению или забвению.

На этом фоне классическая теодицея – объяснение, зачем Бог допустил такой мир, – начинает разрушаться изнутри.

– Если сказать, что лагеря были «необходимы для большего блага», мы фактически делаем страдание миллионов инструментом чужого смысла.

– Если сослаться лишь на свободу человека, не учитывая структурную работу машин уничтожения, бюрократии, безличной власти, мы обедняем реальность зла до частной ошибки воли.

В результате логика теодицеи – поиск языка, в котором всё «встанет на свои места» перед лицом всемогущего и благого Бога, – всё больше вступает в конфликт с опытом лагеря, где «места» у жертв не было вовсе, где они были вычеркнуты из мира смысла ещё до физического уничтожения.

Пост катастрофическая критика теодицеи

В послевоенной мысли появляется мощная линия анти-теодицеи – сознательного отказа от любых оправданий.

– Для Эммануэля Левинаса и Теодора Адорно именно Шоа показывает «конец теодицеи»: попытки оправдать Бога, историю или разум перед лицом Освенцима означали бы солидарность с тем порядком, который сделал Освенцим возможным.

– В еврейской мысли о Шоа часть авторов говорит о «разрыве завета», о «кризисе Бога истории», другие – о необходимости сохранять веру и одновременно категорически отказываться от всяких рациональных объяснений Катастрофы.

Эли Визель, описывая Шоа, не строит теодицею: его линии – протест, молчание, спор с Богом, но не объяснение. Холокост-теология, в своих наиболее радикальных вариантах, говорит не «почему Бог допустил это», а «как верить или не верить после этого, не предавая память убитых».

Это и есть крушение теодицеи:

– вопрос о Боге остаётся, но путь «оправдания» Бога закрывается;

– вера, неверие, протест и молчание больше не хотят опираться на схемы, в которых чужая смерть оказывается логически «нужной».

Режим удержания: отказ от оправдания без отказа от вопроса

Режим удержания занимает позицию, отличную как от классической теодицеи, так и от простого атеизма.

– От теодицеи он отказывается именно там, где начинается оправдание: лагеря, некровласть, массовое уничтожение, медленное умерщвление «лишних людей» не могут быть честно объяснены как шаги к большему благу или как «необходимые последствия» свободы.

– От простого отказа от Бога он отличается тем, что не считает проблему решённой объявлением Бога мёртвым: вопрос о Боге после лагерей остаётся не менее острым, но теперь звучит как вопрос о том, возможно ли говорить о Боге, не превращая его в фигуру, которая оправдывает историю.

Удержание означает:

– признать, что никакая схема не «снимет» лагеря и некровласть;

– отказаться от претензии видеть мир «с точки зрения Бога», где всё уже оправдано;

– оставить пространство, в котором Бог и радикальное зло сосуществуют как два несводимых полюса опыта, не соединённые логической мостовой.

Крушение теодицеи в этом смысле – не конец разговора о Боге, а конец определённого типа ответа: того, который стремится любой ценой сохранить образ Бога-гаранта порядка, даже если ценой этому становится оправдание страдания. После лагерей, биополитики и безразличия говорить о Боге в режиме удержания – значит терпеть разрыв между верой и опытом, не использовать жертв как аргумент ни за, ни против Бога и не искать утешения там, где честная позиция – неснятый вопрос и неснимаемая человеческая ответственность.