The cult of the holy death or «Santa Muerte». (S:.S:.A:.M:.A:.)

В Старом Свете Смерть всегда была мужчиной — жнецом, косарём, бесполым костяком. Но в Мексике, на этой земле, где женское начало пропитывает сам воздух — Гваделупа, Тонанцин, Мать-Земля, — Смерть не могла быть мужчиной. Она стала Матерью. Суровой, молчаливой, неумолимой — но Матерью. Ту, к которой приходят не за справедливостью, а за милосердием. Ту, которая не судит, потому что знает: суд уже свершился — самой жизнью.

Голос становится сухим, как отчёт, но в нём проступает странная нежность.

В XX веке антропологи, спускавшиеся в рабочие кварталы, записывали свидетельства. С 1940-х по 1980-е годы они находили одно и то же: Ей молились о любви. Красные свечи, стаканы с водой, фотографии неверных мужей, перевёрнутые вверх ногами. «Верни его, — шептали женщины. — Унизь его. Приведи к моим ногам».

Любовная магия была первым, о чём Её просили. Не деньги, не удача, не защита от пуль. Любовь.

Потому что любовь — это единственная сила, которая может соперничать со смертью. И если Смерть — женщина, она поймёт.

Потом пришли другие.

В 1980-х и 1990-х годах мексиканская экономика рухнула, и миллионы людей остались без работы, без надежды, без будущего. Тогда к Ней пришли те, кого называют los olvidados — забытые. Безработные отцы, матери-одиночки, уличные торговцы, чьи лотки конфисковала полиция, молодые парни из кварталов, где единственным работодателем стал наркобизнес. И Она не отвернулась.

Тогда же, в конце 90-х, в прессу просочилась первая громкая история: у пойманного наркобарона Даниэля Арисменди Лопеса, похитителя и убийцы, в доме нашли алтарь Санта Муэрте. Журналисты захлебнулись слюной: «Смотрите! Покровительница преступников! Святая убийц!». Они не поняли.

Они не спросили, почему человек, каждый день смотрящий в лицо насильственной смерти, человек, чьи руки по локоть в крови, человек, который уже не верит ни в Бога, ни в людей, — почему он ставит Ей свечи.

Он ставит их не для того, чтобы убивать. Он ставит их, потому что боится. Потому что знает: за ним идут. Потому что надеется — может быть, в последний раз, краем уже мёртвой души, — что когда пуля войдёт в его затылок, Она встретит его не как палача, а как сына.

Она — покровительница не преступлений. Она — покровительница страха.

Страха умереть. Страха потерять. Страха быть забытым. Страха, что твоя смерть будет долгой и мучительной. Страха, что после смерти — ничего.

И Она говорит: «Я здесь. Я всегда здесь. И я не оставлю тебя одного».

Голос теперь — как шелест сухих ноготков, рассыпанных вокруг алтаря.

Сегодня Её называют самой быстрорастущей религиозной фигурой в Америке. Десять, двенадцать, по некоторым оценкам — двадцать миллионов последователей. От Лос-Анджелеса до Буэнос-Айреса. От окраин Мехико до исправительных колоний Техаса. Её алтари стоят в витринах магазинов духовных товаров, на задворках рынков, в подвалах церквей, которые формально Её проклинают.

Её призывают жертвы домашнего насилия — потому что Она не говорит «потерпи». Её умоляют матери пропавших — потому что Она не устала ждать.

Исследователи пишут диссертации о том, как средневековый иберийский образ женской Смерти — la Parca, беспристрастной уравнительницы всех сословий, — трансформировался в мексиканской среде и приобрёл черты Матери-Заступницы. Богословы спорят: можно ли считать это христианством, если культ использует кресты, псалмы и чётки, но отрицает воскресение.

Но Ей всё равно.

Ей не нужны их диспуты.

Ей нужна твоя свеча

любого цвета

Красная — для любви, чтобы вернуть ушедшего или разжечь страсть в остывшем сердце.

Чёрная — для защиты, чтобы враг не переступил порог.

Белая — для очищения, чтобы смыть с души то, что не смывается слезами.

Зелёная — для справедливости, чтобы судья подписал нужную бумагу.

Золотая — для денег, чтобы хватило на хлеб и на лекарства.

Синяя — для мудрости, чтобы понять: пора идти.

И — перевёрнутая свеча. Когда все другие молитвы не сработали. Когда не к кому больше идти. Когда ты готов на всё.

Она принимает и эту свечу.

Голос затихает, как пламя, которое не задули, но которому нечем больше гореть.

Так кто же Она, Санта Муэрте?

Не богиня. Боги рождаются в мифах, а Она родилась в забытых протоколах инквизиции, в антропологических заметках, в полицейских сводках, в молитвах проституток и наркокурьеров, в рыданиях матерей, чьи дети «исчезли» по дороге в школу.

Не святая. Святых канонизирует церковь, а Её канонизировало одиночество. У Неё нет папской буллы — только миллионы свидетельств о чудесах, записанных на клочках бумаги, приколотых к Её подолу.

Не архетип. Архетипы изучают в университетах. Её изучают на коленях.

Она — ответ.

Ответ на вопрос, который каждый мексиканец носит в груди с детства, с тех самых пор, как впервые увидел на улице Тепito процессию в День Мёртвых и понял: смерть — не враг. Смерть — та, кто приходит за тобой, когда ты уже не можешь идти. И берёт тебя за руку.

В испанском языке смерть — женского рода.

Это не грамматическая случайность.

Это — пророчество.

И оно сбылось в образе костлявой женщины с косой, которую бедняки называют «la Flaquita» — Худышка.

Ту, у которой нет плоти, чтобы быть сытой, но есть сердце — иначе откуда в Её алтарях столько благодарственных записок?

Ту, у которой нет возраста, но есть день рождения — 15 августа, и день смерти — 2 ноября, и каждый день между ними — Её время.

Ту, у которой нет суда — только весы, на которых Она никогда не взвешивает твои грехи. Только принадлежность Ей.

Ты Её? Она возьмёт.

Ты проклят Ею? Нет. Она не проклинает. Она просто ждёт, когда ты перестанешь убегать.

— И Она сказала мне: «Ты опоздал. Я ждала тебя с 1795 года. Но ничего. Свеча ещё не догорела».

Миктлансиуатль