Я и ты одной крови…

Другое дело было – дом. Старый родительский дом, в котором когда-то звенел смех и пахло пирогами, теперь выглядел пустым, холодным, почти враждебным.

Вначале Эрик изо всех сил постарался вдохнуть в него жизнь. Разобравшись с накопившимися счетами, он отмыл и отчистил от накопившейся пыли гостиную, библиотеку и отцовский кабинет. Бережно протёр в своей спальне стоявшие на полке фотографии мамы в тонких изящных рамках.

Но на этом его энтузиазм закончился, и на смену ему опять навалилась вязкая тоска. Свенссон даже не заглянул в левое крыло дома, где были комнаты для гостей, не зашёл в небольшой гостевой флигель, почти скрытый под ветвями разросшейся вверх и вширь старой яблони.

Воспоминания о том времени, когда живы были папа и мама, когда на Рождество приезжали обе бабушки, дальние родственники отца с семьями или мамины подруги с мужьями и детьми, и дом наполнялся весёлой суетой, болтовней и запахами праздника, теперь причиняли ему почти физическую боль.

Некоторое время Эрик метался между желанием снять номер в каком-нибудь отеле и съехать отсюда навсегда и мыслью о том, что это, наверное, было бы попыткой бегства от самого себя.

Однажды, размышляя бессонной ночью о себе, об отце, о своей прошлой и нынешней жизни, Эрик вдруг с пронзительной ясностью понял, насколько одиноким в свои последние годы жизни был его отец. За долгие годы своего вдовства он так и не решился опять привести в дом женщину, очевидно, опасаясь причинить сыну новые страдания. Даже тогда, когда сын уже оперился и, в поисках себя, годами не появлялся в Грингрёве, Михаэль не стал ничего менять, хотя наверняка в его жизни встречались женщины, которые могли бы быть с ним рядом, что называется, и в радости, и в горе.

Эрика обожгло стыдом. Каким же эгоистом он, оказывается был! Как можно было так надолго оставлять в одиночестве самого близкого, родного человека? Или, может быть, нужно было как-то поговорить с отцом, сказать ему, что нужно опять жениться, что это не было бы предательством по отношению к маме, что сам Эрик был бы рад, если бы отец снова стал счастливым?

Нужно было… Но поздно и ничего уже не изменить.

Внезапно Свенссон понял, что тонкая нить, связывавшая его с прошлым, ещё не прервана. Да, изменить свершившееся уже нельзя. Но ещё не поздно позаботиться о том, что пока существует. С этой мыслью он уснул, и в первый раз после приезда проспал спокойно.

Двумя днями позже, с утра предупредив Ларса, что в офисе его не будет, Эрик вышел из дому и, посмотрев на часы, не спеша пошёл к автобусной остановке.

Спустя некоторое время автобус остановился на малолюдной окраинной улице. Эрик вышел, снова глянув на циферблат, неторопливо побрёл вдоль по улице. Увидев нужный номер, остановился у калитки, нажал на кнопку звонка и вытянул шею, вглядываясь в заросли шиповника, скрывавшие от прохожих лаконичный двор, за которым белела стена дома. Казалось, в доме было пусто.

Готовясь уйти, Свенссон напоследок подёргал ручку калитки. Неожиданно она оказалась незапертой, и Эрик неуверенно прошёл во двор, огляделся.

Дворик был небольшой. Изгородь из шиповника окаймляла невысокий забор. Среди зарослей смородины и жимолости виднелось кресло-качалка. Брошенное на нём вязание дарило надежду на то, что хозяйка где-то недалеко.

За спиной послышалось движение. Эрик обернулся. Перед ним с корзиной только что сорванных яблок стояла Линда Андерссон.

Свенссон смущённо улыбнулся:

– Простите, что без предупреждения. Калитка была открыта…

На некрасивом лице Линды разгладились морщины:

– Я очень рада вас видеть, господин Свенссон.

Эта встреча определённо была необходима им обоим. Они долго сидели в саду, пили чай с мелко накрошенными в чашки свежими яблоками. Вылавливая ложкой из чая очередную яблочную корочку, Эрик рассказывал сначала о своей стройке, потом о Ларсе Перссоне. Линда внимательно слушала его, то хмурясь, то улыбаясь, то одобрительно кивая головой.

Он замолчал и, после небольшой паузы, тихо спросил:

– Что это я всё о себе да о себе… Как поживаете вы, Линда?

Она задумалась, опустив голову, потом вздохнула и ответила:

– По-разному… Порой хочется мир перевернуть, но потом появляется мысль, что никому это теперь не нужно. Иногда езжу к сестре, на недельку забираю к себе её внуков. А так… копаюсь в саду, вяжу родственникам носки и кофты.

Эрик подумал, разглядывая узор на чашке, с лёгким вздохом проговорил:

– Понятно, – и добавил, – Линда, а я ведь не просто так к вам приехал. Я к вам с предложением. Вы… вы не хотели бы ещё поработать?

Линда резко подняла голову, готовясь отрицательно покачать головой, но Свенссон её опередил.

– Нет-нет, я не имею в виду работу в Эттлив. Дело в другом. Понимаете, я ведь теперь живу на трёх континентах, и времени ни на что толком пока не хватает, – он говорил торопливо, сумбурно, пытаясь высказать всё, что было у него на душе, – Вот домой приехал, а там пусто, холодно…

Линда не проронила ни слова, ждала продолжения.

– Словом, – продолжил Эрик, – Мне нужен, как бы выразиться, помощник по дому. Даже не помощник, а скорее, управляющий. Физической работы не потребуется. Просто вовремя оплатить приходящие счета, при необходимости вызвать клининговую компанию или курьера из прачечной, проследить за их работой. Завтрак я обычно делаю себе сам, ужинаю чаще всего в ресторане.

Главное… – он запнулся, слегка покраснев, – Чтобы, когда я приезжаю, дома кто-то был. Чтобы горела лампа в библиотеке, пахло кофе и горячим шоколадом, чтобы цветы в доме цвели на подоконниках…

Всё оформлю по правилам: нормированный рабочий день, выходные, оплачиваемый отпуск. Я засёк время, ездить отсюда далековато, но в вашем полном распоряжении будет гостевой флигель со всеми удобствами.

Соглашайтесь, Линда, прошу вас. Обещаю, я буду самым непритязательным в мире работодателем! К тому же я нечасто бываю в Грингрёве, так что большую часть времени вы будете совершенно свободны.

Линда молчала, наклонив голову и теребя в руках сорванный лист смородины. Эрик тоже замолчал, тревожась, не задел ли он чем-нибудь женщину.

Но тут она подняла лицо, и Свенссон увидел, что её глаза искрятся еле сдерживаемым смехом:

– Мне ещё никогда не приходилось работать домомучительницей, господин Свенссон! Наверное, стоит попробовать.

– Вот и замечательно, – облегчённо выдохнул Эрик и тоже засмеялся, – Только пообещайте, что разрешите мне купить себе собаку и иногда угощать вареньем Карлссона-который-живёт-на-крыше! И не называйте меня «господин Свенссон». Для вас я всегда просто Эрик.

Линда Андерссон опять вошла в жизнь Эрика Свенссона легко и незаметно. Официально она поступила в его дом на работу в качестве экономки. В действительности очень быстро она стала душой и сердцем старого родительского особняка.

Благодаря её энергии, дом ожил, засиял чистотой и свежестью. Подоконники украсились цветочными вазонами, сад помолодел, избавившись от засохших ветвей и порыжевшей от старости газонной травы. Вместо этого здесь теперь цвели кусты шиповника и мальвы, а чуть поодаль радовала глаз невысокая альпийская горка.

Линда всегда знала, что и как нужно делать, кого для этого нанять, где и на чём можно сэкономить, чтобы не выйти за рамки бюджета.

По собственной инициативе новая экономка взяла на себя приготовление завтрака для хозяина. Свенссон пытался возражать, не желая перегружать работой уже не слишком молодую женщину, но вскоре сдался, ибо её завтраки были, надо прямо сказать, божественны.

Эрик и сам не заметил, как старый дом вновь притянул его к себе своим теплом. Он стал приезжать в Грингрёве всё чаще и чаще, и каждый раз дом непременно встречал его светом лампы и свежими румяными пирогами.

Свенссон всегда поражался, как при своём росте и изрядных габаритах, Линда Андерссон умела быть совершенно бесшумной и незаметной. Стоило Эрику привести в дом женщину, как экономка словно растворялась в воздухе, предварительно оставив на столе ведёрко с шампанским и проверив, всё ли есть необходимое в гостевой комнате для возможного пребывания там гостьи.

Дамы появлялись в доме нечасто и, как правило, на одну ночь.

Правда, одна из пассий Эрика, Вильма, продержалась в роли хозяйки целый месяц, и за это время даже научилась у Линды искусству выпекания её знаменитых пирожков. Но через месяц страсть сошла на нет, и Вильма, собрав свои вещи, без сцен и скандалов отбыла восвояси.

Эрик не мог себе объяснить, почему до сих пор у него ни разу не появилось желание создать нормальную семью. Возможно, всё дело было в том, что в далёкой юности его больно опалило первой, ещё наивной, страстью, поманившей было волнующими надеждами, но оборвавшейся странно, непонятно, оставив в душе недоумение и горечь разочарования.

Но скорее всего, вторая половинка Эрика просто заблудилась на просторах планеты и пока ещё не нашла дорогу к суженому.

Впрочем, Эрик сам себе признавался, что вряд ли существует в мире женщина, способная постоянно курсировать вслед за мужем между тремя континентами, а иной жизни он себе представить не мог. И дело не в том, что это было необходимо для зарабатывания средств. К своим сорока шести годам он уже имел весьма солидный капитал, который, без сомнения, позволил бы ему жить свободно и безбедно, но суть была в том, что Эрику такая жизнь нравилась, и он не готов был бы променять её на монотонное существование в семейном гнезде в качестве правильного отца и мужа.

Вот и сегодня, зайдя в рабочий кабинет, Свенссон на секунду задумался, а не пригласить ли сегодня на ужин, например, Агнес, с которой они были знакомы уже целую вечность, и которая всегда была не против провести вечер в его компании.

Но тут же на смену этой мысли пришла альтернативная: заняться наконец написанием давно задуманной монографии. Где-то в центре мозга со стуком опустился судебный молоток, и нудный скрипучий голос вынес вердикт: «Монография!»

«Прости, Агнес!», – усмехнулся он и уже собирался вызвать к себе Ларса, когда в кармане задребезжал мобильный телефон. Эрик вынул его и посмотрел на табло. Номер звонившего был незнакомым и, судя по коду, не местный.

Нажав на кнопку «ответить», Свенссон услышал в трубке мягкий мужской голос: «Мистер Свенссон? Добрый день! Простите за беспокойство.» Мужчина сказал это по-английски, но с сильным славянским акцентом. Он представился, и Эрик, хоть и не сразу, но вспомнил, что познакомился с ним пару лет назад на одной из профессиональных тусовок.

– Чем могу быть полезен? – осведомился он.

– Мистер Свенссон, мне бы хотелось обсудить с вами один серьёзный вопрос, но не по телефону, а, если это возможно, при личной встрече.

– Вот как? Что-то важное?

– Да, это очень важно. Могу я узнать, будете ли вы присутствовать в октябре на Конгрессе Ассоциаций микробиологов?

– В Париже? Да, я буду выступать там с докладом.

– Замечательно! Тогда, если не возражаете, мы бы могли с вами встретиться, так сказать, на полях мероприятия.

– Не возражаю. До встречи! – Эрик выслушал ответ, нажал «отбой», некоторое время с сомнением глядя на замолчавшую трубку. Звонок выглядел странным, но, поразмыслив, Свенссон решил, что от него, как говорится, не убудет, и вскоре мысли его переключились на то, чему он собирался посвятить сегодняшний день.

ГЛАВА 3. CИНЕЗЁРЬЕ. ОКТЯБРЬ 2009 ГОДА

Хельга открыла глаза, сладко потянулась в постели. Воскресенье – воистину день божественный… Утро давно уже овладело городом. Старый клён за окном шуршал, играя лучами нежаркого осеннего солнца. Пару минут девушка занималась любимым делом, наблюдая, как на стенке то появляются, то исчезают солнечные зайчики, потом прислушалась.

В квартире стояла тишина. Да, родители же ещё вчера утром уехали на дачу к знакомым и должны были вернуться сегодня вечером. И это было хорошо, потому что можно было ещё поваляться, до самого носа завернувшись в одеяло, и вновь окунуться в своё маленькое личное счастье.

Третий день Хельга Княжич летала на крыльях. Белкин всё же убедил свою подругу участвовать в конкурсе на стажировку и, неожиданно для себя, эти испытания она, так же, как и Андрей, успешно прошла. Теперь они вместе поедут в Германию на целых полгода! Как же это замечательно!

Правда, стажироваться они будут в разных местах. Белкин, неплохо говоривший по-немецки, попал в группу к самому профессору Хильцхеймеру, а Хельгу зачислили в пёструю англоговорящую группу, курировать которую будут ученики профессора, но разве это было так уж важно?

Девушка немного переживала, сможет ли справиться с устной речью. Английский у неё был не ахти, и она решила оставшиеся до поездки месяцы интенсивно поработать над разговорной речью.

А вчера…. Вчера случилось то, что напрочь затмило для неё все мировые события. Накануне вечером Андрей, её любимый, самый лучший в мире Андрюшка, сделал Геле предложение.

Вспоминая, как это было, Хельга счастливо вздохнула. Они стояли вдвоём у окна в её комнате, прислушиваясь, как шуршат за окном беспокойные листья, любовались искрящимися каплями случайного дождика на чистых оконных стёклах.

Андрей взял её руку в свою, посмотрел ей в глаза, негромко спросил:

– Гелька, ты выйдешь за меня замуж? Я жить без тебя не смогу…

И лицо его при этом было таким трогательным, по-детски беззащитным.

Хельга приблизила своё лицо к нему, легко коснулась губами его гладко выбритой, пахнущей парфюмом щеки и так же тихо ответила:

– Я хочу, чтобы ты жил вечно…

– Это значит «да»?

– Это значит, я люблю тебя и хочу, чтобы ты стал моим мужем.

– Гелька! – Андрей легко подхватил не слишком хрупкую девушку на руки и закружил её по комнате, – Гелька, ты моё счастье!

Сумасшедший танец перешёл в неистовые объятия. Наконец они упали на диван, и Андрей непослушными пальцами начал расстёгивать крошечные пуговицы на Хельгиной блузке. Пуговицы не поддавались на пышной девичьей груди, а он упорно вынимал их одну за другой из слишком тугих петель.

Для двадцатичетырёхлетней Гели это был первый сексуальный опыт. Ещё учась в университете, она насмотрелась на несчастные судьбы однокурсниц, к пятому курсу не только испытавших разочарование в любви, но и сделавших уже не по одному аборту, и твёрдо решила, что отдаст себя только тому, кто станет её мужем.

Теперь, правда, она на секунду заколебалась, всё ли у неё получится, не будет ли больно, будет ли вообще приятно, но отступать уже не было сил.

Белкин оказался искусным любовником, и вскоре девушка уже стонала, грызла подушку, чтобы не закричать от немыслимого наслаждения. Когда всё закончилось, оба в изнеможении затихли в объятиях друг друга.

– Теперь ты моя жена, – одними губами шепнул Андрей, и Геля ответила ему сияющей улыбкой.

Хельга ещё немного понежилась и решительно выпрыгнула из—под одеяла. Шлёпая босыми ногами по комнате, девушка лукаво подмигнула взирающей на неё с портрета Прасковье Даниловне, и ей показалось, что та улыбнулась в ответ.

Геля провальсировала по комнате, грациозно склонив голову, потом плавно остановилась, присела в книксене и протянула руку, представляясь невидимому собеседнику:

– Хельга Княжич, жена…

И тут же спохватилась, почему Княжич?

– Хельга Белкина, жена…

Такое сочетание, надо признать, не сильно вдохновило девушку. Некоторое время подумав, она попробовала ещё раз:

– Хельга Княжич-Белкина, жена…

Звучало, хоть и не так мощно и величественно, как «княгиня Белоцерковская-Звенигородская», но тоже эффектно.

Приняв этот непростой выбор, будущая госпожа Княжич-Белкина вновь закружилась по спальне, рисуя себе картины своей будущей, без сомнений, потрясающе счастливой семейной жизни.

Вот Андрей заканчивает своё выступление на всемирном конгрессе, и Хельга первая встаёт с кресла, чтобы аплодировать.

Мама никогда не ездит с папой, а Геля, Геля всегда будет рядом с мужем. Она не сомневалась, что умница Андрей обязательно станет известным учёным с мировым именем. А она всегда будет рядом, всегда будет сидеть во время его выступлений в первом ряду, чтобы подбадривать мужа восторженным любящим взглядом. Она всегда самой первой станет вскакивать с места и бешено хлопать в ладоши, восторгаясь его умом и талантом.

А когда придёт время, и она, чуть смущаясь, поведает мужу о том, что скоро у них родится первенец, то он, конечно же, нежно возьмёт её лицо в свои ладони и будет целовать, целовать, целовать в глаза, в губы, в лоб, шепча слова любви и благодарности за этот бесценный божественный дар.

Последнее видение, надо признать, сильно отдавало недорогими ароматами латиноамериканских мыльных опер, но придумать что-нибудь другое Геля не сумела. Наконец, остановившись, она глянула на часы и поняла, что надо поторопиться, если она хочет сегодня попасть на занятие в английской группе, по крайней мере, умытой и причёсанной.

***

– Уффф! Дома! – Иван Андреевич тяжело поставил на пол до отказа набитую деревенскими гостинцами сумку, пятернёй откинул с взмокшего лба прядь волос и с наслаждением потянулся.

Протиснувшаяся вслед за ним Ирма с огромным букетом садовых цветов скинула у порога кроссовки и тут же исчезла в кухне. Послышался скрип дверей и звяканье стекла. Ирма доставала из шкафа фарфоровые вазы.

Дверь, только что захлопнувшаяся за Княжичами, вновь распахнулась, и на пороге показалась сияющая Хельга:

– Ой, вы дома? Ну, наконец-то! Я уже скучать начала! А как вы добрались? Что-то я не видела у подъезда такси.

– Да Лисовец привёз. Ни с того, ни с сего тоже нарисовался у Денисовых на даче, – с лёгким оттенком неудовольствия заметила мать, – Ты бы тоже могла с нами поехать. Денисовы огорчились, узнав, что ты останешься дома. Они тебя очень любят.

– Ма, ну ты же знаешь, – девушка строго насупила брови, – У меня в выходные разговорный английский. Раз уж я так замечательно поучаствовала в конкурсе, будет глупо, если я на семинарах не пойму ни слова.

А, так этот внедорожник с забавным номером три восьмёрки – машина Сергей Сергеича? Мне казалось, он на какой-то другой обычно в лабораторию приезжает.

– Лис обычно на служебной машине ездит, с шофёром, – пояснил Иван Андреевич, – Я вообще его раньше за рулём никогда не видел.

– А я, кажется, видела, – неуверенно проговорила девушка, копаясь в памяти, – Не его самого, а эту машину, припаркованную у стены лаборатории. Ну, у той стены, где нет камеры. Хотя в этот день Сергей Сергеич приезжал в лабораторию с каким-то противным дядькой, и они к этому времени вроде бы уже уехали обратно в Москву. Помнишь, пап, я тебе говорила, когда ты из Парижа вернулся? Он тогда такой странный был, как будто заколдованный.

Родители переглянулись. В воздухе на мгновение повисла тишина.

– Так что, дело только в английском или…? – проронила Ирма, и не закончив фразу, чуть насмешливо посмотрела на дочь. Та слегка покраснела:

– Ну… не только, конечно, – девушка выпрямилась и решительно продолжила, – Ма, па, я скоро замуж выхожу… Андрюшка предложение вчера сделал.

Родители оба улыбнулись, и ободренная Хельга, стремясь выпалить всё разом, затарахтела:

– Мы решили, что сначала съездим на стажировку, а когда вернёмся, то Андрей официально попросит у вас моей руки, а потом мы подадим заявление. Как вам?

– Нам хорошо, – заверил Иван Андреевич, – Главное, чтобы ты была счастлива.

– Всё будет замечательно, пап, я уверена! Андрюшка такой внимательный, заботливый.

С этими словами девушка приняла из рук матери две банки варенья, яблочное и черносмородиновое, и понесла на кухню.

Сидя в прихожей на маленьком пуфе, Ирма продолжала разбирать сумку, поочерёдно доставая то баночку маринованных опят, то трёхлитровый баллон компота из ревеня.

– Здорово вот так жить в деревне, – заметила она, – Всё под руками. И под ногами тоже.

– Ирис, если хочешь, можно купить небольшую дачку. Будешь тоже выращивать цветы и варить компот из ревеня, – отозвался муж.

– Дачку? – Ирма чуть задумалась и, вздохнув, отрицательно покачала головой, – Нет, Вань. У нас ведь с тобой в Плёсе дом есть. Я воспринимаю его как живое существо. Мне кажется, он всегда ждёт нас и тоскует в одиночестве. Глупо, да?

– Отнюдь. Мне кажется, стены старых домов впитывают энергетику тех, кто однажды нашёл себе в них приют. Этот дом служил нескольким поколениям твоих предков, и все они оставили о себе добрую память. Так что немудрено, что тебя туда так тянет. Вот, глядишь, – хитро прищурил бровь Иван, – Гелька нам внуков нарожает, будем с тобой их в Волге плавать учить.

– Обязательно! Я сама плавать там училась… Иииииэхх! – с удовольствием потянулась Ирма, – Отличные были выходные! Если бы ещё не Лис…

– Я тоже удивился, чего его принесло…

– Да если бы просто принесло, а то весь день ходил за мной, задавая какие-то бестолковые вопросы. Я и так Лиса недолюбливаю, а тут ещё столько общаться с ним пришлось…

Пока родители устраивали в кладовке привезённые гостинцы, Хельга нарезала хлеб для бутербродов, заварила чай, расставила чашки и розетки под варенье.

Минут через сорок, когда яркий китайский чайник, наконец, опустел, и от подсушенного в тостере хлеба остались одни крошки, родители встали из-за стола. Хельга, поколебавшись, последний раз подцепила из банки пропитанную сиропом янтарную яблочную дольку и проглотила, с сожалением облизав ложку.

– Вот почему всё неполезное всегда такое вкусное? До отъезда на стажировку точно теперь похудеть не успею, – она вздохнула, – Ладно. Как говорится, кто доедает, тот и убирает. Иду мыть посуду.

– Иди уж, отдыхай, – отозвался Иван Андреевич, – Сегодня я подежурю, а то засиделся в машине.

Хельга отодвинула стул, как маленькая, потёрлась носом о папин подбородок и вышла из кухни вслед за матерью.

Напевая недавно услышанный мотив, Иван неторопливо собирал со стола посуду. Увидев брошенную дочерью на столе ложку, слегка нахмурился. Не нравилась ему эта детская привычка Гельки оставлять грязные столовые приборы не на тарелке, а прямо на столе. Но бороться с этим было невозможно.

Княжич вздохнул и уже собрался сунуть ложку в общую кучу на подносе, как вдруг остановился, как будто ему внезапно пришла в голову какая-то мысль. Вроде бы невзначай обернувшись к двери, он прислушался, по звуку голосов убедившись, что его девчонки находились сейчас в глубине квартиры, достал из ящика чистый полиэтиленовый пакет и осторожно положил в него ложку.

После чего бесшумно вышел из кухни, чтобы засунуть пакет на самое дно бокового кармана своего рабочего кейса.

Через секунду, бормоча себе под нос всё ту же мелодию, он уже бережно опускал тонкую чайную чашечку в густую мыльную пену.

ГЛАВА 4. CИНЕЗЁРЬЕ. НОЯБРЬ 2009 ГОДА

Кап-кап-кап, стучат молоточки в висках. Кап-кап-кап… Нет, это не молоточки, это капает вода на кухне из плохо прикрытого крана. Кап-кап-кап… Господи, какой же отвратительный звук! Надо встать, обязательно надо встать, дойти до кухни и завернуть покрепче этот чёртов кран!

Ирма с трудом открывает набрякшие веки и тут же закрывает их опять. Нет сил встать, да и жить желания больше нет.

Она всё же усилием воли поднимается с дивана. Кутаясь в махровый халат, тяжело подходит к окну. Последние дни ноября… За окном в медленном вальсе кружат первые снежинки. Осень в этом году была долгой, красивой, но и ей пришёл конец, как и всему, что составляло смысл жизни Ирмы Княжич.

Женщина оглянулась, бросила безнадёжный взгляд на входную дверь. Господи, ведь прошло меньше месяца, как в эту дверь входил вернувшийся из парижской командировки Иван. Чуть похудевший и озабоченный какими-то своими мыслями, но живой и здоровый Ванечка.

Казалось, так будет всегда. И в тот день, когда Ивана зачем-то вызвал к себе в министерство Лисовец, ничто не подсказало Ирме, что поезд под названием «Счастье» преодолевает уже последние метры до своей конечной остановки.

Потом рассказывали, что Иван, выйдя из кабинета Лисовца, успел дойти до выхода из здания, схватился за сердце и упал. Обширный инфаркт. Скорая не успела.

Ирма Княжич плохо помнила все последующие дни. Она жила в состоянии бесконечного кошмарного сна. Делала всё, что необходимо, двигаясь как сомнамбула. Кому-то что-то отвечала, кого-то за что-то благодарила.

Спасибо, что рядом была золовка Прасковья и неведомо какими путями узнавший о несчастье Лев Михайлович Вольский, иначе бы Ирма совсем пала духом.