Ослепительные фантастические истории. Драгоценные камни, монстры и пришельцы

Ослепительные фантастические истории

Драгоценные камни, монстры и пришельцы

Сергей Евгеньевич Тарасов

Редактор Сергей Евгеньевич Тарасов

Иллюстратор Сергей Евгеньевич Тарасов

Дизайнер обложки Сергей Евгеньевич Тарасов

Корректор Сергей Евгеньевич Тарасов

Фотограф Сергей Евгеньевич Тарасов

Составитель Сергей Евгеньевич Тарасов

© Сергей Евгеньевич Тарасов, 2026

© Сергей Евгеньевич Тарасов, иллюстрации, 2026

© Сергей Евгеньевич Тарасов, дизайн обложки, 2026

© Сергей Евгеньевич Тарасов, фотографии, 2026

© Сергей Евгеньевич Тарасов, составитель, 2026

ISBN 978-5-0069-3670-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Небесный кахолонг

В одном геологическом маршруте я дал большого маха, – или, если так выразиться, свалял дурака: – не зарегистрировал открытие месторождения очень ценного минерала. Тогда мне с рабочим надо было лишь отыскать на земле радиоактивную аномалию, которую обнаружил наш самолет в ходе аэрогаммаспектрометрической съемки. Она находилась, как потом выяснилось, на пашне, которую, к нашему несчастью, подготовили для нас местные крестьяне.

Они, за несколько дней до нашего визита вспахали огромное поле своим трактором, но взборонить поле им было лень, – а может, они ждали момента, когда мы с рабочим сначала пройдем по ней с радиометром? Идти по вывороченной плугом земле нам было очень трудно – сапоги наши то и дело проваливались в ямы, и мы каждую секунду спотыкались о куски вывороченной земли и чуть не сломали свои ноги на этой пашне.

Мы с рабочим ругались на каждом шагу, но все-таки шли вперед: – я впереди с радиометром и компасом, а рабочий спешил за мной с журналом и карандашом – записывал показания прибора, которые на ходу я ему говорил. Слева и впереди от нас были отличные грунтовые дороги, по которым несколько дней назад проезжали колесные трактора, комбайны и машины с зерном.

По этим дорогам было приятно ходить под ярким летним солнцем и едва веющим теплым ветерком. И мы, конечно, прошли бы по этим дорогам весело и с песней. Но гамма аномалия была нанесена главным геологом на аэрофотоснимке прямо на пашне черной тушью, и мы вынуждены были искать ее на этом непригодном для геологов и рабочих поле, стараниями местных крестьян превращенном в непроходимую полосу препятствий.

Перед работой, еще на отличной, утоптанной колесами машин дороге, я поднял гильзу вверх, померял радиоактивный фон, а затем измерил излучение от радиоактивного источника на радиометре и продиктовал результаты контрольного замера рабочему. Потом, с ужасными проклятиями, мы двинулись топтать пашню по нашему первому профилю.

Из опыта моей работы найти подобную аномалию можно было тремя-четырьмя профилями, но все зависело от удачи. Бывало, на аномалию уходило больше времени: – надо было пройти пять или шесть профилей, чтобы ее отыскать. Но лазить по этому перевороченному тракторами полю у меня не было никакого желания, – я хотел первым же профилем найти аномалию и отправиться домой: – в свою любимую штабную палатку, где меня ждал ватный спальный мешок и кружка с горячим чаем.

Ошибка при определении местоположения аномалии, если и была, то максимум на пятьдесят или сто метров: – на пашне валялись обрывки ленты, которую сбросили геофизики с самолета – так они отмечали место нахождения аномалии, которую нам предстояло найти на этом изуродованном плугами поле. Эту ленту, естественно, тут же запахали тракторами крестьяне, которые тут неделю назад в поте лица трудились над сбором урожая.

Когда сбор урожая ими был закончен, то зерно вывезли на местный элеватор, а ровное и красивое поле перепахали. Они, конечно, не подумали про нас: – геологов и рабочих, которые через неделю придут за этой лентой и будут разыскивать урановое месторождение, которое так некстати запахали своими тракторами с огромными плугами, которые выворачивали все на своем пути. Им не надо было ходить через эту пашню и они постарались, как могли – вывернули пшеничное поле наизнанку. А, может, знали и подготовили это когда-то ровное поле для нас, – геологов и рабочих, устроив нам кошмарную прогулку.

Мой рабочий уже целых полчаса прыгал за мной по комьям земли и произносил такие проклятия, что у меня волосы на голове вставали дыбом. Он проклинал всех и вся: тракторы с плугами, трактористов и агрономов, которые придумали вспахать поле, когда с него был собран урожай. Досталось всему агропромышленному комплексу, трактористам и агрономам, а также селекционерам и тем кузнецам, которые изготовили такие огромные плуги, после которых ему было невозможно пройти по распаханному полю и успеть за мной, – геологом, который шел впереди с прибором и компасом.

Я не слушал рабочего, – прыгал, как белка, по одним комкам земли с глиной на другие, – такие же здоровенные комья земли и глины, изредка проваливаясь в ямы, которые были между пластами глины и были искусно замаскированы этими хитроумными тракторами. На голове у меня были наушники, в которых счётчик радиометра отсчитывал радиоактивные импульсы, которые сливались негромкий треск. Кроме того, мне надо было хоть изредка посматривать на компас – идти по прямой линии, а не по дуге или по другой кривой линии, которую мне предлагал учебник геометрии.

Но у меня был огромный опыт ходьбы по азимуту, и я не сбивался со своей праведной прямой линии: – наши профили составляли около полукилометра, и я отклонялся максимум на метров пять от соседнего профиля. А расстояние от точки до точки, где надо было измерять радиоактивность, я мерял шагами, – каждый мой шаг был равен метру. Мне надо было отсчитать двадцать метров, взглянуть на шкалу со стрелкой и тут же сообщить показание рабочему, чтобы он записал его своим, – понятным только ему почерком, в журнал наблюдений.

В конце рабочего дня, – сразу после обильного ужина, он должен был нарисовать мне план изолиний гамма поля, в котором я должен был наметить место, где горняк выкопает огромный и глубокий шурф. Моя мстительная душа говорила, что этот шурф потом не надо закапывать – пусть этот трактор свалиться в него вместе со своим плугом и трактористом – пусть знает, как выворачивать целые пласты земли с метровой глубины. Но этого делать было нельзя – а жаль…

По технике безопасности все горные выработки должны быть закопаны. Иначе все крестьяне подымут шум и громкий вой, а потом не пустят нас, геологов, на свои поля. А в отместку им я придумал, как с этим воем и шумом бороться: – пусть наши самолеты вместо геофизической аппаратуры берут на борт авиационные бомбы и сбрасывают их на трактора, комбайны и любую сельскохозяйственную технику, которой вдруг захотелось проехать по ровным, как стол полям и вспахать их, – для того, чтобы ни один пешеход, включая геологов с рабочими, не смог пройти по этим буеракам.

Вдруг я отвлекся от своих приятных мстительных мыслей: – как отомстить крестьянам, которые выращивали для меня вкусные батоны с маслом и пряники, – я внезапно уловил своими длинными ушами нарастающий треск. Интенсивность радиоактивного поля неожиданно возросла, и я от неожиданности остановился на большом комке земли со стеблями – это все, что осталось от пшеницы, ячменя, а может быть, ото ржи или овса. Рабочий, который догонял меня на всем протяженном длинном профиле, не ожидал от меня такой подлости: – наехал на меня сзади и выразился гремучими словами. Но я не стал его укорять и бранить за наезд: – я шарил вокруг себя гильзой радиометра, – старался понять, в какую сторону растет гамма поле.

Точечных аномалий, – которые располагались в радиусе полутора – двух метрах, как правило, в природе не бывает. Аномалии тянулись вширь и вкось, – надо было только установить в какую сторону и быстренько найти на ней максимальное значение. Теперь, когда я нашел, наконец, свою аномалию, надо быстро найти на ней максимум, – эпицентр, как выразились бы геофизики. И я, не обращал ни на что внимания, шарил гильзой радиометра вокруг себя, а когда моей руки не стало хватать для промера окружающего пространства, прыгнул влево, вправо, а потом назад и вперед, не обращая внимания на комья земли под ногами.

Рабочий только успевал уворачиваться от моих резких прыжков по сторонам, и поэтому отскочил на десять метров в сторону. Но это его не спасло: – я выяснил, что повышенное радиоактивное поле тянется в его сторону и помчался на него, как курьерский поезд. Он прыгнул в сторону, но не рассчитал и оказался под моими кирзовыми сапогами. Рабочий упал и заполз под один пласт земли, вывороченный плугом трактора. Я прошел по нему несколько раз и втоптал его поглубже, – чтобы не мешал мне работать. Он не шевелился, а я, поняв, что максимум радиоактивного поля растет дальше, оставил его в покое и устремился вперед, – прыгая то влево, то вправо. Правая моя рука с гильзой радиометра непрерывно шарила по пашне и воздуху во всех направлениях, – искала эпицентр: – мою конечную цель на этой дьявольском поле.

Вместе с непрерывными прыжками по сторонам, я шевелил ушами, на которых были наушники и слушал то усиливающий, то ослабевающий треск. В продолжение таких беспокойных поисков – с прыжками во все стороны, прошло несколько десятков секунд, и в один момент я понял, что гамма поле начало уменьшаться. Я тотчас повернул назад и начал вертеться вокруг себя. Со стороны казалось, что я исполняю какой-нибудь вальс или менуэт, но я всего лишь искал максимум гамма поля.

Для этого я вернулся на несколько метров назад и опять наскочил на рабочего, который вылез из своего убежища и посчитал, что если я ушел вперед, то ему можно без опаски встать. Но я, как вихрь, опять налетел на него, и ему снова пришлось спасаться бегством. Отбежав от меня на добрую сотню метров, он решил, что я до него уже не доберусь и присел на огромный кусок земли, не сводя с меня своих круглых глаз, в которых застыл ужас и готовность бежать по пашне, куда глаза глядят.

А я, когда понял, что прибыл на максимум, решил проверить: – действительно ли я нахожусь в эпицентре, или еще нет. Повернулся вокруг себя с гильзой и уловил, что поле растет – в сторону. Рабочий, который уже успокоился и задремал, подпрыгнул от изумления, когда обнаружил меня в нескольких метрах. Я, как вор или грабитель, подкрался к нему с радиометром и махал во все стороны своей гильзой. Короче, он сумел вовремя убежать на дорогу, которая была от него в нескольких сотнях метрах. Но, когда я добрался до того места, где он дремал, радиоактивное поле кончилось ужасным воем в моих наушниках. Это и был долгожданный эпицентр аномалии. На нем раньше отдыхал мой рабочий, а сейчас стоял я, – его начальник и командир, – с чувством исполненного долга.

Положив на пахоту радиометр, я достал сигареты со спичками и сел, оглядываясь по сторонам. Когда мои глаза зацепили человеческую фигуру, я встал и помахал ей рукой. Рабочий пошел ко мне, – с осторожностью и неуверенностью, на каждом шаге спотыкаясь об пласты вывороченной земли. Когда он приблизился ко мне на пять метров, я скомандовал: – «Профиль 2, пикет 300+12метров к западу: – эпицентр аномалии, вымпел!»

Это было необходимо, чтобы я смог быстро его найти с рабочим, который будет рыть тут землю. Рабочий трясущими руками записал то, что я ему велел и упал. А для меня, – инициатора поиска эпицентра аномалии, надо было еще установить вымпел и нанести его положение на аэрофотоснимок. Это была очень сложная задача, и для ее выполнения надо было выполнить ряд необходимых геодезических операций.

Так как ориентиров на окружающих нас полях не было, – кроме границ полей и дорог, которые практически не менялись с годами, я обратился к рабочему с приказом: – «Выйдешь на дорогу, пройдешь по ней до перекрестка, поднимешь руки вверх, простоишь в такой позе минуту, а потом быстро побежишь в обратном направлении, – до следующего перекрестка, на котором опять подымешь руки вверх, а через минуту прибежишь ко мне – за своей долей тушёнки. Если не успеешь быстро прибежать, я слопаю всю банку. А тебе останется только хлеб и сырая вода. Go! Comon!! Побежал!!!».

Бежать по пахоте дело очень трудное, но с ним рабочий справился очень быстро. Я навел на него горный компас, записал азимут и когда поднял свои глаза, его не было – он уже стоял на другом конце поля с поднятыми руками. Я тут же навел на него длинную сторону горного компаса и записал отсчет. Только я закончил записывать показания, он уже стоял рядом и вынимал из своего кармана ложку и вилку.

Я, естественно, похвалил его, и мы стали обедать, – как неразлучные друзья. Он уже забыл, что спасался от меня бегством, – понял, что это мой метод работы и с этим ничего не поделаешь…

Потом, когда мы съели все, что у нас было, я достал из рюкзака колышек, нацепил на него парус из бумаги и сказал, что все для нас сегодня кончилось хорошо, – а где же наша ласточка? Рабочий тут же резко отодвинулся от меня подальше, – на добрые двадцать метров, но я ему сказал, что у меня и в мыслях не было такой команды – сбегать за нашей машиной. А так машины пока нет, мы с ним пройдем пару профилей и выйдем в фоновые значения, – как полагается по инструкции. По реакции рабочего я понял, что он был готов молиться, – за то, чтобы у этой аномалии был только один эпицентр, который я только что нашел.

Мы с ним прошли этот профиль до конца, потом отошли на сто метров и пошли в обратную сторону. Везде были фоновые значения гамма поля, и мы повеселели, – особенно рабочий. Когда мы прыгали по пластам земли, я вдруг заметил среди глины и почвенно-растительного слоя камни белого цвета. Естественно, я тут же взял один, – самый большой и стал его осматривать.

На горные породы, которые я в жизни держал в своих руках великое множество, он не был похож. Он был твёрдый и белый, как кварц, но в то же время с удивительным молочным оттенком. Я этого минерала, к своему недовольству, не знал. Поэтому я засунул этот маленький кусочек породы, – он весил всего килограмма четыре, в рюкзак, – и подал его рабочему. Он был этим очень недоволен, но деваться ему было некуда – он как раз был создан, чтобы носить мне обед, геохимические пробы и образцы. Утром он был доволен, что никаких коренных обнажений на этом поле не предвидится, и надо же, – такая неожиданная напасть…

Последний профиль закончился, и работу на этой пашне мы закончили вполне успешно: – рабочий в конце помолился и сказал аллилуйя. Вдали, как будто его заклинание услышали в небесах, показалась наша машина и мы вышли на дорогу, чтобы ее встретить. Я поднял гильзу вверх, померял фон, затем померял излучение от источника на радиометре и продиктовал результаты рабочему. Все было великолепно – радиометр весь день работал нормально. Потом я отобрал у рабочего пикетажку, засунул ее в полевую сумку, и на этом работа с аномалией была закончена. Все наши маршрутные пары уже были в кузове, и, когда рабочий забрался в машину, я залез в кабину и сказал водителю – «Поехали!»

Впереди у нас был обычный вечер: – мы славно поужинали макаронами с тушенкой, а потом снова принялись за работу: – всем маршрутным парам надо было построить план изолиний аномалий и предоставить журналы с планами мне на проверку. Чтобы оставалось времени на долгожданный отдых, все после ужина уселись за столами, и высунув языки, принялись за работу. Всем хотелось упасть и не вставать до следующего приема пищи, – перед сном, но я приучил всех подчиненных, что сначала надо было кончить работу, а уж потом отдыхать. Поэтому ни один не жаловался, – можно было получить по шее от начальника.

Через полчаса, после ужина, ко мне потянулись геофизики – старшие маршрутных пар с листами миллиметровки, на которых были нарисованы планы изолиний гамма полей аномалий, по которым они сегодня ходили. Мне надо было проверить полевые журналы у всех маршрутных пар, просмотреть планы и выбрать точки заложения шурфов, которые надо выкопать – для того, чтобы выяснить, растет ли гамма излучение с глубиной и отобрать пробы для анализа, а потом еще подготовить фронт работ на следующий день.

Так что отдыхать мне было некогда. Я закончил свою работу только около полуночи и вспомнил о неизвестном мне минерале уже ночью. Мне было интересно на него снова взглянуть, но для этого мне сначала надо было вылезти из спального мешка. Для этого у меня не было сил, и я только недовольно поворочался в своем спальном мешке.

Обычно все образцы я смотрел утром – когда меня в шесть утра будил дежурный. До выезда на работу было масса времени – целых три часа, и я, умывшись и позавтракав, принимался за образцы – их надо было пронумеровать, описать и занести в журнал образцов. Эту работу нельзя было оставлять на потом – я, как любой нормальный человек мог забыть, что у меня есть образцы. Я мог напрочь, за прошедшую ночь, забыть – где я их взял и зачем. В отряде других геологов не было. Я был начальником отряда и по совместительству геолог и геофизик. Так что мне все приходилось успевать самому…

Взглянув на огромный образец белого, как снег, минерала, я присвоил ему номер, написал его тушью на его ровном сколе и положил в ящик, где уже было сотни две образцов. Номера я потом покрывал лаком, а полный ящик с образцами заколачивал до самой осени, – когда буду их смотреть долгой зимой в своем кабинете. У них надо определять физические и магнитные свойства, а некоторые отправятся на спектральный анализ. Из непонятных пород сделают шлифы и, в конце концов, дадут им название.

Для белого, как снег, минерала, ничего этого делать не будут. Главный геолог, едва взглянув на него, тут же сказал, что это кахолонг. Судя по всему, трактор на поле вскрыл жилу этого минерала, и он поздравил меня с этой находкой. Из кахолонга вырезали всякие камнерезные изделия, и он очень ценился у камнерезов. И я с глубокой печалью сказал шефу, что мало набрал этого камня.

Об этом я еще несколько раз пожалел спустя несколько лет, когда уволился из этой экспедиции. Настали 90-е годы, – с работой и зарплатой на работе возникали трудности, и я перешел в другую экспедицию – в партию, которая раньше занималась поисками драгоценных, поделочных и облицовочных камней. А когда и здесь стали задерживать зарплату, то я с отцом стал изготавливать для продажи шкатулки из уральских камней. Про кахолонг на пашне я не забывал – надеялся туда еще попасть.

Когда я уходил с прежней экспедиции, то забрал все аэрофотоснимки и карты гамма полей районов своих работ – их все равно бы выкинули. Эти материалы пролежали у меня очень долго – лет двадцать. Но однажды я все-таки от них избавился – даже в частном родительском доме не нашлось места для хранения такого большого количества документов, а съездить за кахолонгом мне никак не удавалось.

Кроме шкатулок, я занимался продажей сырья: – вместе со своими друзьями, которые тоже были геологами, и у них тоже не хватало денег на еду в эти лихие годы. Мы основали товарищество, арендовали грузовик и раскатывали на нем – по старым и новым карьерам, посещали свалки у камнерезных мастерских и на этом неплохо зарабатывали в течение двух-трех лет.

Однажды, в партии камней, которые мы подготовили для продажи, оказался кахолонг. Этот камень хорошо обрабатывался, и его ценили все камнерезы за его белый цвет. Из него обычно делали окантовку для картин из яшмы, которые заключали в тёмно-зелёный змеевик. Эти картины были очень красивыми и улетали, как горячие пирожки на рынке и в магазинах.

Нашему товариществу надо было привести несколько тонн этого замечательного кахолонга, и тогда бы мы с успехом его продали камнерезным мастерским. Несмотря на то, что он лежал на пашне, месторождений его в нашей стране было мало, и тогда я с горечью вспомнил, что уже не помню, где я его нашел. За годы, когда я занимался проверкой аэрогамма-спектрометрических аномалий – в течение десяти лет, у меня было порядка восемьсот аномалий и вспомнить, где нашел эту жилу, я уже не мог. А все материалы – аэрофотоснимки и карты районов работ я сжег в печке, когда понял, что их мне негде хранить.

С тех пор товарищество наше прекратило свое существование, – все его участники разбрелись по новым местам работы: – одни, как и я, стали снова искать урановую руду и золото на крайнем севере, остальные подались в коммерцию или вообще оставили геологию. В конце концов, я тоже оставил геологию и просто иногда путешествовал по нашим городам и за рубежом. Про кахолонг я уже не вспоминал, – до недавнего времени.

В этом году зима выпала какая-то странная: – в начале ее было мало снега, а в конце полетели снежинки и я устал убирать снег, который все падал и падал…

В одно утро я вышел с лопатой в огород – почистить занесенные снегом тропинки и сбросить снег с теплицы. Снег уже не падал – он покрыл белым пушистым одеялом весь огород, и я перед началом работы присел на лавочку – оценить белое безмолвие и красоту своего огорода. На кормушке для птиц сидела воробьиная орава – поедала крупу, которую я им насыпал, а синицы таскали семечки от подсолнуха подальше – в кусты смородины, и там трудились, добывая свой хлеб насущный – подальше от наглых и шумных воробьев.

Посмотрев на птиц, я взял лопату и стал чистить от снега тропинки. Белый, пушистый снег хорошо ложился на лопату, но ей все равно что-то мешало – какие-то комки зачерпывались лопатой и мешали ей скользить по дорожке, которую я начал чистить. Мне это надоело, и я решил узнать – что за непонятные комки лежали под снегом. Выковыряв несколько льдышек, я взял их в руку и стал рассматривать. Это были камни – очень белые и крупные. Сначала я подумал, что это лед, но решил их отогреть на кухне и посмотреть на них поближе – в теплой, домашней остановке.

Бросил лопату, я с этими камнями пошел на кухню. Там, когда они освободились от снежной корки, я с изумлением их узнал: это был не лед и не спрессованный снег. Это был минерал кахолонг – очень белый и красивый минерал. Внутри этих камней вспыхивали и гасли разноцветные искры, придавая им таинственный вид. Я, открыв свой рот, любовался этим красивым зрелищем очень долго, пока не вспомнил про снег в огороде и о том, что этих кусков мне надо набрать побольше.

Соседи в изумлении смотрели на мое занятие: – я установил в огороде сетку и просеивал снег. А когда со снегом в огороде было покончено, я ссыпал белые камни в мешки и попросил у них разрешения почистить дорожки них в огородах. Но, к моему разочарованию, кахолонга у них не было, – он был только у меня. Я утащил свою добычу в дом и перемыл все камни, которые нашел в снегу. Их оказалось много – несколько сотен килограмм: – я очистил весь свой огород от снега и камней…

И в каждом из таких белоснежных, слегка просвечивающих камней, сверкали разноцветные искры. Особенно их было видно в полутемной комнате. Такое красивое зрелище, доложу я вам!!! С одним таким маленьким кахолонгом я отправился в ювелирный магазин, где только на него взглянули, сразу пожелали его купить. Я не знал, за какую цену его продать и спросил об этом у геммолога. Он помялся несколько секунд и предложил мне десять тысяч рублей. Я поморщился и сделал вид, что ухожу. Тогда он увеличил сумму – до ста тысяч. Торговались мы долго и достигли невероятной суммы. Он купил кахолонг размером шесть сантиметров в поперечнике за полмиллиона рублей…

Мне даже выходить на улицу с такими деньгами было страшно, и я предложил ему, чтобы он положил эти деньги на мой счет в банк. Когда вся операция была закончена: – я стал богаче на полмиллиона рублей, а кахолонг перешел в его собственность, мы распрощались, очень довольные сделкой. На прощанье он захотел узнать, – есть ли у меня похожие камни, а я ответил ему, что посмотрю…

Это было невероятно – я заработал за полдня, когда убирал снег, полмиллиона рублей! А дома у меня лежало несколько мешков с этим удивительно красивым и очень дорогим минералом, который свалился на меня из голубого весеннего неба вместе со снегом. Я тут же назвал его небесным кахолонгом и стал думать, что мне с ним делать…

Гениальный деревенский механик

«Дай, Серега, поллитра бензина!» – с такими словами обратился к водителю рабочий, который вместе с геологом закончил стаскивать свою резиновую посудину в широкую реку, по которой им предстояло проплыть несколько дней, замеряя все обнажения на обоих берегах радиометром, и надеясь обнаружить урановую руду.

Я сидел рядом с Серегой на своем командирском месте в кабине военного ГАЗ – 66 и изучал возню на берегу. Все было, с моей точки зрения, сделано хорошо: – я высадил маршрутную пару прямо у реки, – для этого наша машина спустилась по крутому берегу и этим самым спасла геолога и его рабочего от ненужной работы – тащить лодку и свои спальные мешки с рюкзаками на берег. И я спокойно отнесся к просьбе рабочего налить немного ему бензина.

В этом ничего не было обидного и странного: – просто, как после того, как они в конце дня пристанут к берегу, чтобы переночевать, им не надо было долго разжигать костер и искать сухие дрова: – вылил стакан бензина в ветки и поджег. Это экономили их силы и время, потому что у них впереди еще было обустройство ночлега и готовка ужина. Геолог же был обязан привести в порядок свою полевую книжку – написать, что он пока не забыл, и составить план на завтрашнее плавание.