37-й кадр

Дариа Вэлл

37-й кадр

ПРОЛОГ: «Шум дождя»

Три года назад. Беллвью, особняк Адамс.

Он не включал свет.

В этом не было необходимости – Рейн Адамс знал расположение каждого предмета в доме с точностью хирургического скальпеля. Стеклянный столик у входа. Торшер, которым никто никогда не пользовался. Лестница, ведущая на второй этаж, – ровно двенадцать ступеней, покрытых серым шелковистым ковром.

Сейчас он стоял у окна в гостиной и смотрел, как вода стекает по бронированному стеклу. Дождь в Сиэтле не бывает тихим. Он всегда настойчивый, плотный, обволакивающий. Город привык жить под этот аккомпанемент. Рейн тоже привык. За десять лет он научился не замечать влажность, которая пробиралась под воротник рубашки, не обращать внимания на вечный серый свет вместо солнца.

За десять лет он научился не замечать многое.

Позади, на границе слуха, скрипнула половица. Рейн не обернулся.

– Виски на столике, сэр, – голос Маркуса звучал ровно, без тени участия. Только констатация факта.

– Оставь.

Пауза. Маркус умел держать паузу. Пятнадцать лет бок о бок – он знал, когда хозяин нуждается в тишине, а когда в присутствии. Сегодня было второе.

– Чемодан убрать?

Рейн молчал так долго, что даже дождь, казалось, сбавил тон. Пальцы, сжимавшие край подоконника, побелели.

– Сожги.

Маркус не стал уточнять, какой именно чемодан. Не стал спрашивать, шутит ли хозяин. Рейн Адамс не шутил. Во всяком случае, последние четыре года – точно.

– Слушаюсь.

Шаги удалились. Щелчок дверного замка – мягкий, почти невесомый. Рейн остался один.

Только дождь.

Только отражение в темном стекле: высокий мужчина в безупречно выглаженной рубашке, с идеальным пробором, с лицом, которое не выражало ровным счётом ничего. Сорок одинаковых костюмов в гардеробной, двенадцать ступеней, ведущих в пустую спальню, и виски, остывающий на столике за спиной.

Он перевел взгляд ниже.

Там, на газоне, под ливнем, мокла забытая кем-то из садовников садовая лейка. Жестяная, старая, с отбитой эмалью. Рейн смотрел на неё, и впервые за долгие годы его лицо дрогнуло.

Когда-то он тоже пробовал выращивать цветы. Купил дом, нанял лучших ландшафтных дизайнеров, выделил бюджет на редкие сорта. Джулиан смеялась: «Ты даже кактус засушил бы, Рейн. Оставь растения профессионалам».

Она была права. Он засушил не только кактус.

Лейка продолжала мокнуть под дождём. Рейн смотрел на неё и думал о том, что единственное, что он умеет выращивать, – это тишину. Она разрасталась в этом доме, как сорняк, глушила звуки шагов, съедала запахи, оставляя после себя только стерильный холод кондиционеров.

На столике зазвонил телефон. Рейн не двинулся с места. Гудки разрезали воздух – резкие, настойчивые. Семнадцать секунд. Потом тишина.

Наверное, Маркус уже разобрал гардеробную. Наверное, чемодан уже тлеет в мусоросжигателе за домом. Кожа цвета слоновой кости, идеально сложенные рубашки, забытые духи на шарфе – всё это превращалось в пепел, который унесёт тот же самый дождь.

Рейн закрыл глаза.

Он не чувствовал ни облегчения, ни горечи. Только странную, выматывающую пустоту, которую последние годы заполнял работой. Контракты, цифры, встречи, переговоры. Сорок одинаковых костюмов, чтобы не думать по утрам, какой надеть.

Джулиан говорила: «Ты пустой внутри, Рейн. Я пыталась наполнить тебя собой, но ты – бездонный колодец. Туда можно лить бесконечно, а отдачи – ноль».

Может, она была права.

Может, колодцы не созданы для того, чтобы их наполняли. Может, их единственная функция – хранить тишину.

Дождь усилился. Вода барабанила по стеклу, стекала мутными дорожками, искажая отражение. Рейн поднял руку – провёл пальцами по холодной поверхности, будто пытаясь стереть своё лицо.

Не стёрлось.

Он резко дёрнул штору. Тяжелый бархат с мягким шелестом скользнул по карнизу, отсекая ночь, дождь и ржавую лейку на газоне.

В комнате стало абсолютно темно.

Рейн постоял ещё несколько секунд, привыкая к черноте. Потом развернулся, нашарил на столике бокал и сделал глоток. Виски обжёг горло – терпкий, с нотой кедра и старой кожи.

Ему сорок одинаковых костюмов.

Ему двенадцать ступеней, ведущих в спальню, где никто не ждёт.

Ему целая жизнь впереди, которая будет точно такой же, как эта ночь: серая, беззвучная, стерильная.

Рейн допил виски и поставил бокал на столик – строго в центр салфетки, идеально ровно. Завтра утром он проснётся в пять тридцать, примет ледяной душ, наденет один из сорока костюмов и поедет в офис.

Сегодня вечером он сжёг прошлое.

Он не знал, что через три года в его дом войдёт девушка с камерой на шее, в мешковатом свитере с катышками, с веточкой лаванды на запястье.

Он не знал, что дождь перестанет быть просто шумом за окном.

Он не знал, что однажды забудет часы на раковине и даже не заметит пропажи.

Но пока – только темнота.

Только остывший бокал.

Только мужчина, который слишком долго смотрел на дождь и слишком редко – внутрь себя.

ГЛАВА 1: «F/1.4 – Открытая диафрагма»

Настоящее время. Сиэтл, Капитолий Хилл.

Сара Джеймс ждала.

Это было единственное, что она умела делать действительно хорошо – ждать нужный свет, нужный ветер, нужное выражение лица. Три года назад, когда она только взяла в руки аналоговую камеру, бабушка смотрела на неё поверх очков и качала головой: «Ты как рыбак, Салли. Сидишь часами, а улова всё нет». Сара не спорила. Она просто продолжала ждать.

Сейчас она сидела на холодном парапете у входа в факультет дизайна и смотрела, как солнечный свет режет влажный утренний воздух на тонкие ломти. В Сиэтле март пахнет остывшим кофе и мокрым асфальтом. Здесь не бывает резких теней – только мягкий, рассеянный полумрак, от которого у фотографов начинается профессиональная ломка. Сара научилась работать с этим. Она вообще много чему научилась за четыре года.

– Ты опять ночевала в лаборатории?

Голос возник над левым плечом – ленивый, с хрипотцой человека, который только что допил первую за день кружку эспрессо. Сара не обернулась. Она знала этот голос так же хорошо, как запах проявителя в тёмной комнате.

– Там никого не было, – ответила она, всё ещё глядя на свет. – Я могла спокойно поработать.

– И поэтому ты сидишь здесь и пялишься на тротуар?

Лео плюхнулся рядом, не спрашивая разрешения. От него пахло свежей выпечкой и – Сара принюхалась – типографской краской. Он всегда так пах, сколько она его знала. Три года кураторства, три года бесконечных правок, заваленных дедлайнов и внезапных озарений в три часа ночи. Лео был единственным преподавателем, который не пытался переделать её стиль под академические стандарты. Вместо этого он просто говорил: «Ну окей, докажи, что это искусство, а не лень».

– Я не пялюсь, – Сара наконец повернула голову. – Я ищу кадр.

– В пустом тротуаре?

– В том, как свет ложится на мокрый асфальт. Смотри.

Она кивнула на дорожку, ведущую к главному корпусу. Утреннее солнце пробивалось сквозь кроны старых клёнов, падало на лужи и рассыпалось на тысячи бликов. Обычный человек прошёл бы мимо, даже не замедлив шаг. Сара видела в этом карту сокровищ.

Лео прищурился. Помолчал. Потом достал из кармана толстовки смятый круассан и протянул ей.

– Ешь. Ты похожа на голодную цаплю.

– Спасибо.

– Не за что. – Он закурил, хотя на территории кампуса это было запрещено. – Слушай, у меня к тебе разговор.

Сара откусила круассан. Слоёное тесто рассыпалось на пальцы, оставляя маслянистые следы. Она машинально вытерла их о джинсы – те самые, с пятнами проявителя на левом колене, которые не отстирывались уже полгода.

– Я слушаю.

– Твой диплом.

Сара замерла с надкушенным круассаном в руке.

– А что с ним?

– То, что ты сдала на предзащиту, – Лео выпустил дым в сторону, подальше от неё, – это технически грамотно. Экспозиция, композиция, цветопередача – всё на уровне мастера. – Он сделал паузу. – Но это мёртвое, Сара.

Она не ответила. В горле вдруг стало сухо, и круассан превратился в пресное тесто без вкуса.

– Ты снимаешь интерьеры так, будто боишься оставить там отпечатки пальцев. – Лео говорил спокойно, без привычной ленивой насмешки. – Стерильно. Безлично. Я могу открыть любой глянцевый журнал и увидеть то же самое. А от тебя я жду другого.

– Я снимаю то, что вижу.

– Ты снимаешь то, что безопасно. – Он резко затушил сигарету о подошву кед и спрятал бычок в карман – для него это было жестом отчаяния. – Послушай. Я знаю, что ты можешь. Я видел твои чёрно-белые портреты, которые ты никому не показываешь. Я видел ту серию с бездомными на Пайк-Плейс. У тебя есть глаз, Сара. У тебя есть чутьё. Но ты всё время прячешь это за правильными выдержками и идеально выстроенным кадром.

– Потому что диплом – это не творческая лаборатория. Там есть требования.

– К чёрту требования. – Лео наклонился, заглядывая ей в глаза. Вблизи его веснушки казались россыпью мелких осколков янтаря. – Хочешь знать, что говорят на кафедре? Говорят, что у Джеймс нет своего голоса. Она умеет копировать, но не умеет создавать.

Сара сжала остатки круассана в кулаке. Масляное тесто хрустнуло, вминаясь в ладонь.

– Я не копирую.

– Я знаю. – Лео вздохнул, откинулся назад, опершись руками о парапет. – Знаю, что не копируешь. Но проблема в том, что они этого не видят. А не видят, потому что ты сама боишься показать. Ты снимаешь комнаты, Сара. Пустые, холодные, мёртвые комнаты. А мне хочется увидеть, кто в них живёт. Или кто в них когда-то жил. Или кто мечтает в них жить. – Он помолчал. – Ты понимаешь, о чём я?

Она понимала. Именно поэтому ей хотелось провалиться сквозь мокрый асфальт прямо в грязные воды Пьюджет-Саунд.

– Я пытаюсь, – тихо сказала она. – Просто…

– Просто ты привыкла ждать. – Лео закончил за неё. – Я знаю. Но диплом через два месяца. Если ты будешь ждать идеального момента, он никогда не наступит.

Сара смотрела на свои руки. На въевшийся в подушечки пальцев проявитель, на веточку лаванды, обвивающую запястье – тонкую, почти прозрачную, с крошечными цветами, похожими на сиреневые капли. Бабушка говорила, что лаванда – это память. «Она пахнет домом, Салли. Даже когда дома больше нет».

– У меня есть идея, – сказал Лео.

Сара подняла глаза.

– Только не говори, что опять хочешь записать меня на курсы по колористике. Я ненавижу колористику.

– Лучше. – Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой студентки первого курса теряли дар речи. – Я нашёл тебе объект.

– Объект?

– Особняк в Беллвью. Частная резиденция. Владелец – крупный инвестор, сколотил состояние на чём-то скучном, то ли недвижимость, то ли IT-стартапы. Дом строили пять лет, набивали под завязку дизайнерской мебелью, итальянским мрамором, стеклом от пола до потолка. – Лео говорил быстро, загибая пальцы. – Ни одной живой души. Ни одной семейной фотографии на стенах. Только деньги, въевшиеся в штукатурку.

Сара молчала.

– Это то, что тебе нужно, – продолжил он. – Интерьеры, которые кричат о деньгах и молчат о жизни. Ты сможешь сделать серию, от которой у кафедры отвиснет челюсть. «Портрет без лица», «Эстетика отчуждения» – ну, придумаешь что-нибудь. У тебя хорошо с названиями.

– И ты думаешь, владелец согласится пустить меня в дом? – Сара скептически приподняла бровь. – Чтобы какая-то студентка шарилась по его комнатам с камерой?

– Уже согласился. – Лео достал телефон, покрутил в пальцах. – Я знаком с архитектором этого проекта. Нужно было сделать обмеры для каталога, а владелец – человек занятой, ему некогда возиться с документацией. Мы договорились: ты снимаешь интерьеры для своего диплома, заодно помогаешь архитектору закрыть отчёт. Взаимовыгодный симбиоз.

– И ты не сказал ему, что я буду делать «портрет без лица»?

– Я сказал, что ты гениальный фотограф. Остальное он увидит сам. Или не увидит – ему, судя по всему, плевать на этот дом. Он там почти не живёт.

– Почему?

Лео пожал плечами.

– Потому что у людей, которые строят такие особняки, обычно нет времени в них жить. Они покупают дома как часы или машины – чтобы было, а не чтобы пользоваться. – Он посмотрел на часы. – Кстати, тебе пора.

– Куда?

– В Беллвью. Я договорился на сегодня. – Лео поднялся, отряхнул джинсы. – Маркус, водитель, встретит тебя у ворот. Пропуск на твоё имя уже заказан.

Сара всё ещё сидела, сжимая в кулаке остатки круассана.

– Лео.

– М?

– Почему ты это делаешь?

Он замер. На мгновение его лицо потеряло привычную лёгкость, и Сара увидела то, что обычно пряталось за веснушками и ленивыми шутками, – усталость. Или, может быть, что-то похожее на надежду.

– Потому что мне надоело смотреть, как ты хоронишь свой талант в тёмной комнате, – сказал он тихо. – И потому что ты – единственная за три года, кого я не хочу отчислить к чёртовой матери.

– Это комплимент?

– Это диагноз. – Он уже повернулся, чтобы уйти, но на полшага задержался. – И Сара.

– Что?

– Не бери цифровую камеру. Только аналог. Только плёнку. – Он усмехнулся уголком рта. – Пусть это будет честно.

Она смотрела, как он уходит – высокая сутулая фигура в растянутой толстовке, рыжие вихры, торчащие в разные стороны, руки в карманах. Лео никогда не оборачивался. Он просто исчезал за поворотом, оставляя после себя запах сигарет и типографской краски.

Сара осталась одна.

Солнце поднялось выше, блики на лужах потускнели, утро перестало быть фотогеничным. Она сидела на холодном парапете, смотрела на пустой тротуар и думала о том, что Лео прав.

Она слишком долго ждала.

Слишком долго пряталась за техническим совершенством, за выверенными композициями, за безопасными, стерильными кадрами, которые никого не заденут и ничего не скажут о ней самой. Она научилась ждать идеальный свет, идеальный ракурс, идеальный момент. Но момент никогда не наступал, потому что идеального не существует.

Существует только честное.

Сара разжала кулак. На ладони лежала маслянистая крошка – всё, что осталось от круассана. Она стряхнула её на землю, достала телефон и набрала сообщение Вивьен.

«Сегодня еду снимать особняк в Беллвью. Владелец – какой-то миллионер. Лео сказал, что у него там ни души. Только деньги и мрамор».

Ответ пришёл через десять секунд.

«Миллионер? Холост? Красивый?»

Сара усмехнулась.

«Понятия не имею. Он там не живёт».

«Тем лучше. Не придётся с ним знакомиться. Сосредоточишься на работе».

Сара убрала телефон в рюкзак, рядом с камерой. «Лейка» – так она называла свою старенькую M6, купленную на барахолке за полгода сэкономленных стипендий. Чёрная, потёртая по углам, с царапиной на корпусе от падения на камни в Портленде. Бабушка говорила: «Старые вещи хранят память лучше людей». Сара верила в это. Её камера помнила тысячу кадров, которые никогда не увидят свет.

Она встала, поправила лямку рюкзака и поймала своё отражение в витрине кофейни. Русые волосы, собранные в небрежный пучок, несколько выбившихся прядей падают на лицо. Серо-голубые глаза с тёмными кругами под ними – опять не спала. Мешковатый свитер, джинсы с пятнами проявителя, кеды, которым давно пора на пенсию.

Модельная внешность? Вивьен говорила, что да. Сама Сара видела в зеркале просто человека, который слишком много работает и слишком мало ест.

В кармане завибрировал телефон. Новое сообщение от Лео:

«Адрес скинул. Маркус ждёт в 11:00. Не опоздай. И ради бога, надень что-нибудь приличное».

Сара посмотрела на свой свитер. На пятна проявителя. На кеды.

«Это моя рабочая форма», – напечатала она.

«Я знаю. Просто предупредил».

«О чём?»

Пауза. Три точки пульсировали в углу экрана дольше обычного.

«О том, что он там сегодня будет».

Сара замерла.

«Кто?»

«Владелец. Рейн Адамс. Он не должен был, но у него изменились планы. Так что ты там поаккуратнее».

«В смысле – поаккуратнее?»

«В прямом. Не снимай его без спроса».

Сара смотрела на экран, и почему-то вдруг стало трудно дышать. Не от страха. Не от волнения. От чего-то другого, чему она не могла подобрать названия.

Она набрала ответ:

«Я никогда не снимаю людей без спроса».

Лео прочитал сообщение. Не ответил.

Сара убрала телефон и подняла голову. Небо над Сиэтлом снова затягивало серой ватой – к обеду пойдёт дождь. Здесь он всегда возвращается, как старая привычка, от которой невозможно избавиться.

Она подумала об особняке в Беллвью.

О мужчине, который почти в нём не живёт.

О пустых комнатах, которые ждут, когда их увидят по-настоящему.

И о том, что Лео, кажется, только что подтолкнул её к краю обрыва.

Она не знала, умеет ли летать.

Но знала точно: ждать дольше она не может.

***

Сара повернулась спиной к университету и пошла к автобусной остановке.

В её рюкзаке лежала плёнка на двадцать четыре кадра, старая камера с царапиной на корпусе и чек из кофейни, на обороте которого она вчера записала цитату из забытой книги: «Свет – это единственное, что нельзя купить. Его можно только поймать».

Она ещё не знала, что сегодня поймает не только свет.

ГЛАВА 2: «Без предупреждения»

Беллвью, особняк Адамс.

Автобус высадил Сару на пустынной улице, где даже тротуары выглядели дороже, чем её месячная стипендия. Беллвью не имел ничего общего с Капитолий Хиллом – здесь не пахло жареным луком из уличных фургонов, здесь не играли уличные музыканты, здесь даже дождь, казалось, шёл приглушённо, чтобы не нарушать тишину элитного района.

Она прошла пешком последние триста метров – навигатор упрямо вёл её вверх по пологому склону, мимо идеально подстриженных изгородей и автоматических ворот, за которыми угадывались очертания домов, слишком больших для слова «дом». Особняки. Резиденции. Что-то из глянцевых журналов, которые Сара листала в зуботехнической очереди и думала: «Кто в этом живёт? Им не страшно?»

Она остановилась у кованых ворот, за которыми начиналась длинная, обсаженная туями подъездная аллея. Дом виднелся вдалеке – серый объём из стекла и бетона, вписанный в холм так органично, будто вырос здесь сам, без помощи архитекторов и прорабов. Минимализм. Чистые линии. Ничего лишнего.

Сара вдруг остро ощутила, как её старенькие кеды диссонируют с этим местом.

– Мисс Джеймс?

Она обернулась. У небольшой калитки, скрытой в туях, стоял мужчина лет пятидесяти. Седой, короткий ёжик, шрам на скуле – тонкая белая полоска, которая тянулась от виска к подбородку. Форма – чёрные брюки, белая рубашка, никакой куртки, несмотря на прохладу. Лицо невозмутимое, как у статуи.

– Маркус, – представился он. – Я провожу вас.

Калитка открылась беззвучно. Сара шагнула внутрь и почувствовала, как гравий хрустит под подошвами – слишком громко, слишком неуклюже. Маркус двигался абсолютно бесшумно, будто не касался земли.

– Мистер Адамс предупреждён о вашем визите, – сказал он, не оборачиваясь. – Вы будете работать в южном крыле. Библиотека, гостиная, кабинет. Остальные помещения закрыты.

– Я думала, мне нужно сделать обмеры всего дома.

– Всего, что требуется для диплома. – Маркус остановился у массивной двери из матового стекла и металла. – Мистер Адамс просил уточнить: съёмка личных помещений не согласована.

Сара кивнула, хотя внутри что-то кольнуло. Она уже представила, как будет строить серию – пустые комнаты как метафора пустой жизни. Но если владелец закрывает доступ, значит, там есть что прятать. Или кого.

– Я поняла. – Она сняла рюкзак, достала камеру. – Мне просто нужно…

– Вы можете работать. – Маркус приложил карточку к сенсору, замок щёлкнул. – Мистер Адамс в кабинете. Он не будет вам мешать.

– Я думала, его нет дома.

– Изменение планов. – Маркус открыл дверь и отступил в сторону, жестом приглашая войти. – Он просил не отменять съёмку.

Сара перешагнула порог.

И остановилась.

Тишина в этом доме была особенной. Не той живой тишиной, которая наполняет старые квартиры с рассохшимися половицами и шепотом батарей. Здесь тишина была стерильной – вакуумной, выкачанной до последнего атома звука кондиционерами и звукоизоляцией. Сара слышала только собственное дыхание и мягкий гул холодильника где-то в недрах кухни.

Интерьер встречал её серым шелком стен, полированным бетоном пола и единственным акцентом – огромной чёрно-белой фотографией над камином. Сара машинально отметила экспозицию, контраст, зернистость плёнки. Пейзаж. Олимпийский полуостров, туман над Пьюджет-Саунд, одинокая фигура на пирсе, размытая до силуэта.

Хороший кадр. Холодный, как всё здесь.

Она сделала шаг, второй. Вдохнула и…

Запах.

Он пришёл ниоткуда – тонкий, едва уловимый, но настолько чёткий, что Сара физически почувствовала его на языке. Древесина. Кедр. Табак. И что-то ещё – металлическое, острое, как лезвие конька, разрезающее лёд.

Она замерла.

– Мисс Джеймс? – Маркус смотрел на неё с лёгким недоумением.

– Да. – Сара моргнула. – Да, всё в порядке. Я просто… оцениваю освещение.

Она врала. Освещение здесь было идеальным – панорамные окна, регулируемые жалюзи, никаких бликов. Но запах въелся в носоглотку, и теперь ей казалось, что она чувствует его кожей.

– Я оставлю вас. – Маркус сделал шаг к выходу. – Если что-то понадобится – нажмите кнопку на панели у двери. Вас проводят.

– Спасибо.

Дверь закрылась.

Сара осталась одна в огромной гостиной, сжимая в руках камеру, как спасательный круг.

«Сосредоточься», – приказала она себе. – «Ты здесь работать. Диплом. Портрет без лица. Владельца нет, он в кабинете, он не будет мешать. Просто делай свою работу».

Она подняла камеру к глазам, поймала в видоискатель линию дивана – серый букле, низкая посадка, дизайнерская вещь за несколько десятков тысяч долларов. Навела резкость. Нажала спуск.

Щелчок затвора прозвучал как выстрел.

Сара сделала ещё кадр. Потом ещё. Угол камина, фактура бетона, отражение неба в стеклянном журнальном столике. Она двигалась бесшумно, перетекая от предмета к предмету, и постепенно мир за пределами видоискателя перестал существовать.

Она не слышала шагов на лестнице.

Она не слышала, как открылась дверь кабинета.

Она услышала только голос – низкий, ровный, без интонаций:

– Вы всегда входите в чужие дома без стука?

Сара вздрогнула так сильно, что едва не выронила камеру. Она резко обернулась и…

Увидела его.

Он стоял в проёме арки, ведущей в холл. Белоснежная рубашка с закатанными до локтей рукавами, чёрные брюки, никаких украшений, кроме часов на левом запястье – массивных, стальных, с циферблатом, который стоил дороже, чем год её обучения. Идеальный пробор, ни единого выбившегося волоса. Лицо – как у тех античных статуй, которые Сара фотографировала в музее на первом курсе: красивое, правильное и абсолютно, пугающе неподвижное.

Только глаза.

Они смотрели на неё в упор, и в них не было ни любопытства, ни раздражения. Только оценивающая пустота человека, который привык считывать информацию и сразу забывать её за ненадобностью.

– Я… – Сара опустила камеру. – Меня впустил Маркус. Я думала, вы в кабинете.

– Я был в кабинете. – Он не двинулся с места. – Теперь я здесь.

Пауза.

Сара вдруг осознала, что сжимает камеру так, что костяшки побелели. Осознала, что стоит посреди его гостиной, в мешковатом свитере с катышками, в кедах, которые наверняка оставили мокрые следы на его полированном бетоне.

Осознала, что всё это время чувствовала его запах.

Кедр. Табак. Сталь.

Она сделала вдох.

– Меня зовут Сара Джеймс. Я фотограф. Лео Донован согласовал со мной съёмку для дипломного проекта и технической документации. – Она говорила ровно, глядя ему прямо в глаза. – Если моё присутствие доставляет неудобство, я могу уйти и перенести съёмку.

Он молчал несколько секунд.

Потом сделал шаг в комнату.

Сара не отступила. Она чувствовала, как воздух между ними сгущается, наливается тяжестью, и от этого в груди начинало зудеть – странное, незнакомое ощущение, похожее на приближение грозы.

– Я не просил вас уходить, – сказал он.

– Вы спросили, всегда ли я вхожу без стука.

– Это был риторический вопрос.

– Я на него ответила.

Угол его рта дрогнул. Совсем незаметно – если бы Сара не смотрела так пристально, она бы пропустила это. Но она смотрела. Она всегда смотрела.

– Вы всегда отвечаете на риторические вопросы?