Письма из Гималаев

Мы преодолеваем не самое простое место на башне. Сейчас холодно и ветрено, солнце почти скрылось. В восьмидесяти метрах видим остальных, они готовятся спускаться. Альвайн спускается первым, он хочет добраться до десятого лагеря за сорок минут. Ауфшнайтер движется медленнее, выверяя каждую ступень, ему приходится ждать носильщиков, чтобы удостовериться, что путь для них безопасен по всей длине веревки. Носильщики спускаются, поначалу довольно медленно, но затем съезжают по склону без кошек и с видимым удовольствием, сметая на пути все ступени, так что за ними остаются две гладкие дорожки, что, конечно, не поможет нам при подъеме. Носильщики проходят мимо, и Пемба, которому теперь значительно лучше, говорит почти радостно: «Привет, сагиб. Увидимся завтра в лагере XI».

Мы поднимаемся по отвесному склону, Хартманн идет впереди, и видно, как сильно он напрягается, выбивая ступени в твердом фирне. С тяжелым рюкзаком, чуть ли не ползком он продвигается вперед. Как назло, мы еще связаны веревкой. По проложенным им следам я иду гораздо быстрее, но из-за того, что он не может натянуть веревку, она превращается в петлю и начинает мешать. Я совершаю ошибку – решаю отвязаться, чтобы догнать Хартманна и подменить его в прокладывании пути. Ему приходится тащить запутавшуюся на нем веревку по рыхлому снегу. Я иду вперед по едва заметным следам и вскоре добираюсь до лагеря XI, в то время как Хартманну предстоит длинный участок, где его небольшие ноги увязают в снегу. В итоге ему приходится преодолевать часть пути ползком, тяжелый рюкзак давит, веревка мешает, но он силен и справляется с этими проблемами. Однако на большой высоте неизбежно наступает момент, когда организм оказывается не в состоянии выносить нагрузки. И когда Хартманн наконец поднимается ко мне, он в буквальном смысле чуть не отдает концы. Снять обледенелые гамаши – большая проблема. А ведь нам еще надо сделать снежную пещеру. Пока это всего лишь нора, где в случае чего могут сидя разместиться два человека. Но вот Хартманн немного перевел дух – из-за стягивания веревкой у него болит тело, – и мы принимаемся за дело. Он работает, стоя на коленях в норе, выкапывает большие снежные глыбы лопатой, а я выношу их наружу. Работа занимает много времени, наконец все готово, подстилка из прорезиненного пальто и ветрозащитного костюма расстелена, на ней разложен спальный мешок с подкладкой. Но пока Хартманн стоял на коленях у входа в пещеру, у него замерзли ноги, а их кровоснабжение и так нарушено. Это не может не беспокоить, он и вправду очень устал, начал сильно кашлять, и мы напряженно гадаем, удастся ли ему восстановиться, и если да, то как скоро.

Ночь неприятная. Плитка еще долго не гаснет, Хартманн заснул, а я не без тревоги прислушиваюсь к его хрипам. Одно хорошо – в пещере тепло, но, видимо, на высоте 7400 метров нормальное самочувствие не восстановишь даже отдыхая, куда проще это сделать в десятом лагере, который на четыреста метров ниже.

Из дневника Карла Вина, Канченджанга, 17 сентября 1931

Когда первые лучи солнца освещают вход в пещеру, который мы занавесили плащом, жизнь налаживается. Отсюда открывается потрясающий вид. Погода ясная, слева виден ледник Канченджанги на непальской стороне, на север через пики Твинс и Тент просматривается Тибетское нагорье, справа – долина ледника Зему. На солнце совсем не холодно, и я неустанно фотографирую. Хартманн великолепен – он считает само собой разумеющимся отправиться с нами к высшей точке гребня, на котором находимся, и хотя он наверняка как следует не отдохнул, но в целом сумел восстановиться. Слава Богу!

Заправляю новую пленку в фотоаппарат Leica, и в половине десятого мы начинаем подъем, неторопливо идя друг за другом по следам. Ветрено, склоны покрыты застругами и ледяной коркой, но слой, по которому приятно идти, очень тонкий, а под ним порошкообразный снег. Главное не сбиваться с ритма! Пока дыхание размеренное, количество вдохов одинаковое. Поднимаешь ногу, делаешь шаг, переносишь вес – а таких шагов будет много, – и получается хоть и медленно, но равномерно подниматься. Слишком частые остановки нарушают ритм.

Добираемся до конца крутого гребня. Видимость падает! Дальнейший путь до первого возвышения просматривается фрагментарно. Я начинаю потихоньку подниматься со стороны Зему, по фирну идется хорошо, потом останавливаюсь в ожидании Хартманна, который слегка увлекся, щелкая фотоаппаратом. Видимость улучшается. Остроконечная фирновая вершина бокового гребня расположена на конце его, слева от красноватых скал. Как кажется отсюда, последний фирновый склон – крутой и вытянутый, его размеры сложно оценить из-за непонимания масштаба. Сейчас полдень, мы набрали от силы двести метров по высоте. Жаль, барометр дает погрешность примерно в пятьдесят метров, стоит слегка постучать по нему или подержать под углом. Так что о точном измерении речи нет. Похоже, вершина Канченджанги уже близко. Северный гребень виден в мельчайших подробностях: от пирамидальной вершины над далеким висячим ледником до узкой седловины за ним, которая едва ли находится на большей высоте, чем мы сейчас. Оттуда снова подъем, затем фирновый гребень постепенно понижается и ведет ко второй седловине. Остальная часть его скрыта, но мы уверены, что, преодолев похожий участок, сумеем выйти к северному гребню, судя по тому, как боковой гребень тянется отсюда к вершине. До вершины всего полтора часа пути.

Подъем по этому остроконечному гребню в хорошую погоду, пожалуй, самое прекрасное, что мне довелось испытывать в жизни. В обе стороны – к ледникам Зему и Твинс уходят вниз одинаковые по крутизне склоны, а мы идем по седловине, приближаясь к вершине Канченджанги. Она уже так близко, что почти нет сомнений, что поднимемся туда. Туман клубится вокруг вершины, время от времени в нем возникают просветы, порою появляется только сама вершина, словно в отрыве от всего, и тогда кажется, что она еще выше. Эти картины производят невероятное впечатление. По глубокому снегу доходим до верхней части бокового гребня. К его высшей точке не подобраться, она представляет собой остроконечный край, идущий от скал, под рыхлым неплотным снегом – им же покрыт склон со стороны ледника Твинс, со стороны Зему есть фирн, но он слишком тонкий. Чтобы преодолеть этот участок, придется долго расчищать путь. Дальше мы сегодня не пойдем. Надо рубить ступени, а сейчас уже слишком поздно. Но северный гребень теперь видно полностью. По нашему гребню, который сначала немного понижается, в дальнейшем снова можно подниматься без препятствий. Он заметно поворачивает на север. Не видно, как он идет дальше, но уже ясно, что он не переходит в северный гребень, как мы думали, глядя на фотографии, а кончается под ним, превращаясь в плоское и широкое фирновое седло. Единственный возможный вариант для восхождения – через крутой склон, на снежной поверхности которого видны подозрительные трещины. Впрочем, для наблюдения доступна только верхняя треть этого склона, все остальное заслоняет хребет, и только в верхней части, кажется, можно будет пройти по ясно вырисовывающемуся ребру.

Понятное дело, лагерь XII надо устанавливать на седле прямо под этим склоном. Седловина кажется подходящим местом, при этом она находится от лагеря XI на расстоянии, которое носильщики легко преодолеют за один день туда-обратно. Сегодня хороший день, наверное, один из лучших, так что мы с Хартманном, стоя вдвоем на острие бокового гребня, смотрим вокруг.

В два дня спускаемся. Погода ясная и солнечная, и мы без особых усилий возвращаемся по своим следам по гребню, похожему на бесконечно длинную крышу. Даже странно, что здесь так тепло и совсем безветренно. На конце плоского участка мы еще немного сидим на солнце, наслаждаясь, после уходим в тень – спускаемся по крутому склону, и сразу становится очень холодно.

Остальные тем временем добрались до лагеря XI, сначала появился Альвайн, которому стоило больших трудов откопать площадку для палаток на сильно наклонной поверхности, а потом Пепперль с Кетаром, последнему пришлось померзнуть, потому что два других носильщика, у которых с собой палатка для кули, еще не пришли. Они появляются гораздо позже вместе с Ауфшнайтером, который провел их через сложный участок. Еще под гребнем Ауфшнайтер начал переживать за Бауэра, который шел следом очень медленно и затратил на весь путь целых три часа. Ауфшнайтер долго ждал его, а потом уговорил повернуть назад, потому что в таком темпе Бауэр не дошел бы до лагеря XI до конца дня. Бауэр переживал, но отправился вниз, планируя спуститься в девятый лагерь. Это произошло около часа дня, и по нашим расчетам, ему с лихвой должно было хватить второй половины дня, мы не сомневались, что он будет ждать в теплой пещере в лагере, где проведет ночь в спальном мешке. Мы ничего не знали о его проблемах с сердцем и об ужасной ночи в лагере X. Оно и к лучшему, ведь у нас забот хватало.

Мы сидим все вместе, но в палатке холодно. Альвайн готовит гороховый суп из концентрата, но случайно разливает его, что неудивительно в такой тесноте. Так что каждому достается лишь немножко похлебки. У Ауфшнайтера кашель и болит живот, у Пепперля уже давно пропал голос, он тоже сильно кашляет.

Заглядываю в снежную пещеру к Хартманну, выглядит он вроде гораздо лучше и чувствует себя так же. Решаем, что завтра стоит день отдохнуть, и он добавляет: «А уж послезавтра я точно буду в строю». Готовим на плитке немного еды взамен разлитого супа и забираемся вместе в спальный мешок.

Но в десять часов у Хартманна вдруг начинают страшно болеть ноги. Ощущения примерно те же, что он испытал однажды, будучи с Хаузером в Понтрезине[30], когда пытался отогреть отмороженные пальцы ног. И Хартманн начинает опасаться, что потеряет ноги.

Мы делаем все возможное, чтобы устроить его поудобнее, чтобы боль унялась, но в мешке и вообще в пещере очень тесно, и ничего не получается. Всю ночь Хартманн проводит не сомкнув глаз, мне удается лишь урывками засыпать на несколько минут.

Из дневника Карла Вина, Канченджанга 18 сентября 1931

Утром боль поутихла. В целом с ногами, видимо, все будет в порядке, но край стопы на правой ноге стал черным, похоже, этот участок все-таки омертвел. Альвайн также считает это весьма вероятным и призывает немедленно спускаться. Мы переносим Хартманна в палатку, точнее, он сам заползает внутрь: тут можно удобнее расположить ноги, да и днем в палатке ощутимо теплее.

Остальные сегодня хотят пройти к площадке лагеря XII и начать копать там снежную пещеру. Альвайн собирается добраться до северного гребня и разведать местность, прикинув количество препятствий, поджидающих на склоне над двенадцатым лагерем и на передней части северного гребня до седловины. Альвайн, Ауфшнайтер и Пепперль, спавшие в палатке, также неважно чувствовали себя ночью – было очень холодно. Ауфшнайтер выглядит бледным, кашляет, испытывает боли в животе и постоянно хочет пить, так что ему приходится остаться.

Альвайн и Пепперль, причем первый снова с большой лопатой и рюкзаком, выдвигаются, я покидаю лагерь спустя примерно двадцать минут. Все запасы провизии для верхнего лагеря у нас с собой, так что на следующий день носильщикам надо занести всего две пары спальных мешков и палатку. Сложности при переноске всегда возникают, только когда носильщики берут личные теплые вещи, спальные мешки, покрывала и все прочее, что они насобирали за это время. Тогда вес в мгновение ока увеличивается настолько, что груз становится непосилен.

Следы, проложенные накануне, хорошо сохранились. Это все Пепперль, за прошедшие недели из нас троих он трудился больше всего. На этой высоте дышать ему значительно тяжелее, так что я его вскоре обгоняю. Альвайн уже ушел далеко вперед, двигаясь на порядок быстрее меня. К большому сожалению, сегодня туман. На горизонтальном участке гребня видимость ненадолго улучшается, но к моменту, как я поднимаюсь к Альвайну на вершину бокового гребня, все снова затягивает. Альвайн делится опасениями по поводу состояния снега на склоне над лагерем XII, хотя ему так и не удалось рассмотреть его как следует из-за тумана.

Мы принимаемся за работу и прокладываем путь по острому гребню, но через двадцать метров пути со стороны Зему можно идти, лишь аккуратно балансируя. Альвайн, который добрался до возвышения на гребне, снова смотрит на опасный склон, выплывающий из тумана, и кричит, чтобы я скорее шел к нему, оттуда лучше видно. Подхожу, он сидит на площадке перед местом, где гребень понижается, превращаясь в широкую седловину прямо напротив подозрительного склона, который наконец виден полностью. «Нам придется повернуть назад», – говорит он просто. Седловина – идеальное место для лагеря, сюда легко бы прошли и носильщики. Но от нее дальше, к северному хребту Канченджанги, который виден в профиль, пройти невозможно.

Крутой снежный склон мог бы показаться безобидным не только дилетанту, но и нам, не будь на нем двух огромных снежных полей, покрытых в разных местах подозрительными трещинами. Видны нависающие снежные карнизы, нижний большой, очень выпуклый, чрезвычайно лавиноопасный и потому совершенно неприступный. Подниматься пришлось бы прямо по нему, по самому крутому участку, выше которого разрастается трещина. Верхний карниз меньше по размеру, та его часть, которую мы с Хартманном накануне увидели с вершины бокового гребня, тоже представляет опасность, но по ней можно добраться до участка с фирном, который почти наверняка выведет к северному гребню. Обойти эти препятствия не получится: слева рифленая ледовая стена, которыми славятся Гималаи, с мелкими бесчисленными бороздами, а справа крутая скалистая стена северного гребня, и даже к ней можно подобраться только по лавиноопасному склону. Мы долго сидим вдвоем (Пепперль остался на вершине бокового гребня), глядя на эту грандиозную и страшную картину, которая разбивает вдребезги все наши надежды, вновь и вновь обсуждаем ситуацию, перебирая возможные варианты. Ничего не выходит. Здесь и сейчас приходится решить, что дальнейший подъем невозможен, а значит, с Канченджангой покончено, все наши усилия и жертвы были напрасны, экспедиция провалилась. Альвайн пережил не одно рискованное приключение с лавинами, у него огромный опыт в этой сфере, он видит опасность лучше всех. Нам придется вернуться.

Начинает идти снег. Мы отправляемся назад, забираем Пепперля и оставляем лопату торчать в фирне – на высшей точке, которой удалось достичь. Уже в метели идем по плоскому участку гребня. Но когда добираемся до крутого склона, облако, принесшее снег, отходит, и становится видно Непал, Тибет и вершину Канченджанги, такую близкую и одновременно недосягаемую. Я надолго задерживаюсь. Не хочется уходить с наивысшей точки, которой мне было суждено достичь в этой жизни.

В лагере XI настроение подавленное. Хартманн не может поверить в случившееся, среди нас он самый лихой и смелый, и он бы точно попытался. Кроме того, считает он, если бы у Бауэра было все в порядке со здоровьем, он нашел бы безопасный путь. Но как? Веревок такой длины у нас нет, если накроет лавиной, то даже со страховкой просто задохнешься. К чему споры, включая те, что вечером вели в спальном мешке мы с Хартманном, ставя под сомнение принятое решение? Пришлось смириться с реальностью.

Это последняя запись в дневнике Карла Вина

Пауль Бауэр, Канченджанга сентябрь 1931

Утром 19 сентября я сидел у входа в снежную пещеру в девятом лагере и смотрел на облако в форме рыбы, будто покрытое серебряной чешуей, которое формировалось над северо-восточным отрогом, проплывало по солнцу и исчезало снова и снова, раз за разом. Созерцание этого процесса над бескрайними пространствами в полном одиночестве дало возможность на время забыть о разочаровании из-за моего физического состояния, из-за неспособности помочь тем, кто наверху. Но вскоре спустился Альвайн и рассказал обо всем. Это был тяжелый удар.

Альвайн помог мне на спуске, остальные уже ушли вниз. Мы не переставали ломать голову следующие несколько дней, прокручивали разные варианты на все лады. Пока вечером из палаток носильщиков доносились заупокойные песнопения о Бабу Лалле и Пасанге, мы все гадали: почему, ну почему? После стольких жертв, после стольких усилий?[31]

С самого начала было понятно, что лавиноопасный склон станет одним – возможно, единственным препятствием, столкнувшись с которым при определенных условиях мы будем вынуждены отступить. На такой высоте мы не ожидали столкнуться с этой проблемой, скорее это должно было случиться гораздо ниже. Можно было и подождать, пока обстановка на горе не улучшится. Но мы оказались слишком измотаны, и если на штурм вершины сил еще хватило бы, то ждать мы были не в состоянии. К тому же стали заканчиваться продукты, пополнить запасы не представлялось возможным, а главное – шансов на то, что стена станет проходимой, не оставалось, так как с наступлением осени количество снега будет увеличиваться.

Таковы разумные доводы. Словами это выразить невозможно, нашим утешением были печальные песни, с которыми другие борцы до нас встречали подобные испытания, страдали и в конце концов преодолевали страдания.

В шестом лагере нас ждали письма из дома.

Мать Шаллера тоже написала трогательное письмо, каждая строчка которого была пронизана тревогой о нас. Гурлей и Фокус из Гималайского клуба в Калькутте заказали бронзовую мемориальную доску в соответствии с нашими пожеланиями и прислали ее сюда. Все отправились к скале, чтобы установить доску, только я пойти не смог. Я прилег в расщелине у начала склона и вдруг вспомнил своего командира батальона, каким видел его в последний раз. Его глаза наполнились слезами, когда меня, тяжелораненого, положили рядом. Говорить мы не могли, у меня была прострелена грудь, у него отказал голос. Вскоре он умер. Эта картина преследовала меня в снах, пока я бредил. Я все не мог до конца осознать. Девятнадцатилетнему лейтенанту было не привыкать воевать, и, даже умирая от пули, он еще испытывал радость и моральное удовлетворение. Теперь я знаю, что такие радостные бойцы один на один с судьбой, что они, находящиеся в авангарде человечества, ушедшие на мили вперед, оставившие позади тупую толпу, борются в одиночку и умирают. Нам, умудренным годами и опытом, стоит посыпать голову пеплом, если один из таких молодых борцов выпадает из обоймы.

Затем мы разделились, Ауфшнайтер и Леупольд отправились на север исследовать ледник Лхонак, Альвайн и Пирхер – на юг, к леднику Пассанрам. Вин остался вести фотограмметрическую съемку на леднике Зему. Остальным – Хартманну, Фендту, Бреннеру и мне оставалось лишь, соблюдая осторожность, спуститься в город Лачен. Давящее чувство, которое было у всех, с тех пор, как решили повернуть назад, постепенно утихало. Мы стали спокойнее вспоминать эти несколько месяцев на горе, и по мере того, как долина Зему окрашивалась в осенние цвета, так же и мы постепенно становились радостнее, приходили в себя и в итоге уехали в хорошем настроении. Самое главное, не дрогнув и не испугавшись, идти к цели до последнего.

Вилли Меркль 1932

Гималаи – высшее достижение и предел мечтаний альпиниста! Высочайшие горы нашей планеты, тринадцать восьмитысячников[32] в Гималаях и Каракоруме стоят, еще никем не покоренные, на белизну их вечных снегов еще не ступала нога человека. Вот уже несколько лет за них борются альпинисты со всего света. Неужели мы, немцы, имеющие древнюю альпинистскую традицию, останемся в стороне от этой борьбы? Как же продемонстрировать, что мы достойны наших великих отцов, что мы не готовы останавливаться на достигнутом, а, напротив, остаемся верными их заветам? Мы ставим еще более высокую цель и от лица нашего поколения обещаем, что сделаем все возможное, чтобы продолжить славную традицию.

Во исполнение этих заветов в 1932 году я организовал экспедицию на Нанга-Парбат. Эта и три другие великих горы снова и снова манят лучших из лучших в Каракорум и Гималаи: Эверест, Канченджанга, К2 и Нанга-Парбат.

Нашей целью стала Нанга-Парбат высотой 8125 метров, самый западный восьмитысячник Гималаев. Он расположен примерно на стыке России, Китая и Индии. Этот колосс возвышается над долиной Инда на семь километров, а южная стена уходит вверх почти на пять километров и является высочайшей на Земле, поэтому восхождение обещает стать одним из самых захватывающих и амбициозных проектов.

Проблемы, с которыми предстоит столкнуться, требуют иной подготовки, чем при покорении Альп. Разница в том, сколько придется пробыть на пределе душевных и физических сил, – это не дни, а месяцы. В Гималаях нужна не столько способность неимоверным усилием собрать волю в кулак, что часто являлось залогом успеха при прохождении сложнейших стен в Альпах, сколько умение выстоять до конца, быть в постоянной готовности к борьбе. Решающее значение в Гималаях имеет слаженность действий единомышленников, коллективные усилия, направленные не на удовлетворение личных амбиций, а на достижение великой цели.

Вилли Меркль, Нанга-Парбат, лагерь Булдар 14 июня 1932

Дорогие родители!

Когда вы прочтете эти строки, то, вероятно, уже будете знать из газет, что наше восхождение удалось. По моей просьбе Карл Маркерт (Мюнхен, Клеменсштрассе, 38) проинформирует вас, какие газеты будут передавать телеграммы о ходе нашей экспедиции.

Я с радостью получал бы известия почаще о том, как у вас дела и каково экономическое и политическое состояние Германии на сегодняшний день. Мы наладили почтовое сообщение между Астором и базовым лагерем, где обоснуемся примерно через неделю. Отныне наш адрес: германо-американская экспедиция в Гималаи, Астор, Кашмир, Индия. Пожалуйста, отправляйте письма авиапочтой – «by air mail», иначе они будут идти слишком долго. На самолете же их доставят приблизительно за 23 дня.

«Гималаи􀀄– высшее достижение и􀀄предел мечтаний альпиниста! Высочайшие горы нашей планеты, тринадцать восьмитысячников в Гималаях и􀀄Каракоруме стоят, еще никем не покоренные, на􀀄белизну их вечных снегов еще не ступала нога человека».

В Сринагар – отправную точку экспедиции – мы прибыли в соответствии с планом через Бомбей и Джамму. В Сринагаре багаж подготовили для погрузки на вьючных животных, а затем отправили на катере в Бандипур по расположенному в живописнейшем месте озеру Вулар. Мы отправились в путь на машине ранним утром 23 мая. По прибытии в Бандипур нас ожидал приятный сюрприз: все грузы уже распределили, навьючив на 109 лошадей. С невероятной по восточным меркам скоростью уже через полчаса мы были готовы выдвигаться. 24 мая перешли через перевал Трагбал на высоте 3660 метров, где еще лежал глубокий снег.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В переводе с тибетского языка дословно «Боги воцарились», фигурально – «Да здравствуют боги!». Так тибетцы восклицают, например, поднявшись на высокий перевал или развешивая молитвенные флажки в знак победы и силы богов и их помощи.

2

 «Сагиб» – слово арабского происхождения, вежливое название европейца в Азии, в частности, в Британской Индии, а также форма обращения к нему.

3

 Цитируется по «Книга Марко Поло», М., Географгиз, 1956.

4

Барон Фридрих Вильгельм Генрих Александр фон Гумбольдт (1769–1859) – немецкий географ, натуралист, художник и путешественник. Создатель таких научных дисциплин, как физическая география, ландшафтоведение, экологическая география растений. Благодаря его исследованиям были заложены научные основы геомагнетизма. Именем ученого названы десятки объектов, явлений, животных и растений – от течения Гумбольдта в Тихом океане до Моря Гумбольдта на Луне. Был наставником братьев Шлагинтвейт.

5

Альпийское сияние, также известное как «горение Альп» – оптическое явление, в результате которого в ясную погоду перед закатом солнца вершины гор окрашиваются в красный цвет. По мере ухода солнца за линию горизонта накаливание переходит в бледновато-серо-голубой цвет, затем происходит вторичное окрашивание сперва в желтый цвет, потом в темно-красный, оттеняющийся разнообразными красными, пурпуровыми и фиолетовыми тонами.

6

Нежелание раджи пускать иностранцев связано с тем, что британцы в 1850 году аннексировали значительную часть Сиккима. Годом ранее два британских исследователя – Джозеф Хукер и упоминаемый Шлагинтвейтом Арчибальд Кэмпбелл отправились в горы княжества без разрешения раджи. В Сиккиме англичан схватили и посадили в тюрьму. Великобритания в ультимативной форме потребовала отпустить ученых. Хотя требование было выполнено, британцы воспользовались этим инцидентом как поводом для захвата сиккимских территорий.